Вообще, Сувалкин – не фамилия, а прозвище. Так-то он вроде бы Шмандин, но какая разница. Его жизнь и работа – сувать: ему суют, он суёт. Есть такая нелёгкая профессия – родину правоохранять.
Чтобы раз и навсегда отказаться от пагубного предубеждения, что «моя милиция меня бережёт», надо врага знать в лицо. И это лицо Вити, так уж вышло. Думаю, он и сам это знает, когда смотрит в зеркало. Наглое рыло в рыжих веснушках, красивая фуражка, капитанские звёздочки.
Витя учился в той же школе №2 в Рабочем посёлке, что и я, только на класс младше. Ходил, жевал сопли и был ничем не выдающимся, ничего не умел ни руками, ни головой. В общем, как и я. Но я по этой причине после политеха пошёл работать на ЕБПХ, а он после того же политеха – в армию и потом в ментовку. И масть у него попёрла.
Теперь он какой-то там начальничек в Октябрьском РОВД в Грязях. Стоит на страже. Шмонает ларьки, местных доходяг и несчастных, попавших в лапы его правосудия. Крышует притоны, злачные и призрачные места. Бьёт морды алкашам и митингующим против Путина.
На досуге любит послушать «Воровайки» и Шуру Каретного, порой всплакнёт отчего-то под Круга. Пьёт конфискованное пойло по ночам, когда не спится от дум или орёт Вадик. Иногда, по старой памяти, прошвырнётся в клуб «Угрюм-Бич», где он пять лет назад и повстречал Юльку.
Всем ясно, что она «залетела», а он, как человек чести, схваченный на месте преступления за те жабры, что у него в штанах, не смог соскочить с крючка и женился. С кем не бывает, менты тоже люди.
Почему Юлька из всех мудаков, жаждущих любви и бабьего места в «Угрюм-Биче», выбрала его, – я тоже начал догадываться. Есть такая вроде как программа у угрюмских девок, вживлённая в глубины подсознания, как древняя и исконная истина: из всех мужиков нужно выбрать самого худшего, чтобы сполна вкусить женскую долю и тем удостоиться царствия небесного, а иначе нехорошо; когда все мучаются, наслаждаться грех.
А мне остаётся лишь пожелать Юльке хлебать своё счастье дырявой ложкой и когда-нибудь всё-таки поумнеть: когда ложишься под мужика – не забудь надеть на него презерватив, если не собираешься варить ему борщи и рожать детей. Желательно, чтобы это произошло чуть раньше, чем наступит климакс. В общем, совет им да любовь.
Вот и всё. У Вити ещё есть брат, тоже мент. Мать работает главным бухгалтером где-то, отец – дальнобойщик. Но это тёткина и Юлькина родня, я с ними незнаком и слава Богу. Знаю только, что отец Вити в позапрошлом году сбил школьника насмерть на окружной. Дело замяли, так как экспертиза показала, что тот пацан, возвращавшийся из школы, был безбожно пьян, шёл посередь дороги и сам бросился под колёса. Тут и псу понятно, школьников, шляющихся по дорогам Угрюмска, полно, а папа у сынов, правоохраняющих родину, один-одинёшенек, потому и снисхождение.
В общем, жизнь убедительно показывает, что порой бывает полезно иметь у себя в родне хоть какого-нибудь оборотня в погонах. Поэтому, когда я случайно встречаю Витю на улице, то на всякий случай жму ему руку.
По тёткиной линии есть ещё родственники, о которых стоит кое-что рассказать. В моей семье их называли сват и сватья. Юлькины дед с бабкой – родители зятя, Толика. Да, те, что из Старых Соплей.
Когда я был маленьким, мой дед часто ездил к ним за деревенскими благами. И меня брал с собой. Сват подгонял деду мясо и молоко, а дед свату – водку и всякий ненужный хлам. Это называется «дружить домами».
Сват, дядя Гриша, всякий раз слегка трепал меня по голове, говоря: «молодец, смышлёный пацан», хотя я ничего не делал, просто стоял рядом с дедом. Дядю Гришу я не любил. У него были чёрные густые усы и щербатый рот, как у Бармалея, который, как известно, ворует маленьких детей.
А сватья, тётя Тася, мне всегда давала кружку парного молока, чтоб я рос. Это мне нравилось, я хотел расти. Я послушно пил и ставил кружку на стол, а затем снова прятался за деда.
От тёти Таси пахло мясными щами и навозом. Она ходила и зимой и летом в замызганной фуфайке и резиновых сапогах. Зимой под фуфайкой у неё был свитер с оленями, а летом – майка-алкоголичка и её сильное женское тело. Она вообще вся была похожа на мужика, кроме вот этого, что у неё так явственно выпирало летом из-под фуфайки.
Мой дед доставал бутылку водки, и они все втроём пили и здорово матерились. Даже тётя Тася. На каждое нормальное слово у них приходилось по три-четыре ненормальных. А я слушал и запоминал. И по приезду в город мне всегда было, что рассказать своим друзьям по песочнице.
Сват работал трактористом в колхозе «Ленинские заветы» в Старых Соплях, после же того, как колхоз окончательно развалился, гнал и продавал самогон. Говорят, от этого самогона потравилось уйма народу и сам сват. Он умер в начале 2000-х, не дожив до пенсии лет эдак десять.
Сватья жива до сих пор – ей теперь семьдесят, не меньше. Скотину она перестала водить, кормить нечем: корм дорогой, сено некому готовить, а луга вокруг Старых Соплей заросли бурьяном, в котором кишмя кишат стаи кровососущих тварей, способных сожрать корову за пару часов.
