Угрозы России полностью

Личной катастрофой становится бездомность, чаще всего после возвращения из мест заключения или из-за распада семьи:

«Основная масса бездомных – лица 35–54 лет… По социальному положению большинство бездомных – рабочие. Но каждый следующий год дает заметное приращение бывших служащих. Более половины из них имеют среднее образование, до 22 % – среднее специальное, около 9 % – высшее» [93].

В целом, первый этап реформ (90-е годы) погрузил унаследованную от советского порядка общность рабочих в состояние социального бедствия, которое в кооперативном взаимодействии с информационно-психологическими ударами оказало разрушительный эффект на связность этой общности [43] .

Процессы, запущенные в 90-е годы, обладают большой инерцией, и улучшение экономической ситуации после 2000 года само по себе их не останавливает – пережившим социальную травму людям требуется программа реабилитации. «Ремонт» структуры общества и конкретных общностей требует средств и времени, но такая задача еще и не ставилась.

Такое состояние общества стабилизировалось. Общие выводы подтверждены социологами и в 2009 году:

«В настоящее время формы социального неравенства структурализованы, фактически закреплены институционально, ибо касаются распределения власти, собственности, дохода, других общественных отношений…

Самыми весомыми индикаторами бедности, по мнению опрошенных, являются: «политика властей, направленная на обогащение одних и разорение других», и непосредственно связанная с этим – «невозможность получить хорошее образование и хорошую работу». По каждой альтернативе доля отметивших эту позицию колеблется от 52 до 68 %. Причем, рабочие и непрофессионалы делают больший акцент на «невозможность получить хорошее образование», а специалисты – «получить хорошую работу»[47].

Ослабление и распад общностей происходят и при деформации системы ценностей и социальных норм. Как этот процесс протекает в общности промышленных рабочих? Вплоть до начала 90-х годов они сохраняли внушенную советской идеологией уверенность в том, что они – класс-гегемон, отвечающий за судьбу страны. Приватизация и деиндустриализация вырвали с мясом этот элемент самосознания из мировоззренческой матрицы, на которой была собрана общность рабочих. Эта культурная травма обладает большой инерцией, да и никаких попыток ее лечения ни государство, ни общество не предпринимают.

С начала реформ быстро снижалось место труда в системе жизненных ценностей рабочих, как и удовлетворенность трудом. Вот выводы исследования нескольких предприятий разных форм собственности в 1994 году:

«За последние три года произошло существенное снижение значимости труда в системе жизненных ценностей. На обследованных предприятиях, вне зависимости от их типа, труд занял второе место после таких ценностей как семья и ее материальное благополучие и здоровье. 71,4 % опрошенных рабочих на арендном предприятии и 66,4 % на акционерном не включили труд в систему своих жизненных ценностей.

Индекс удовлетворенности непосредственно трудом колеблется в пределах от 2,81 (у рабочих арендного предприятия) до 3,11 (у рабочих государственного предприятия)… Индекс удовлетворенности трудом рабочих промышленности Российской Федерации в 1978 г., по данным обследования ЦСУ, составлял 4,09» [95].

Если рабочие не включают труд в систему своих жизненных ценностей, он превращается для них в каторгу, при этом распадаются нормативные «производственные отношения», которые необходимы для поддержания технологической дисциплины. Никакая невидимая рука рынка не может заменить ценности труда как профессии. Реформа, сумев устранить это восприятие, лишила рабочих тех этических ценностей, которые собирали их в профессиональную общность. Эта культурная деформация едва ли не важнее социальной.

После 2000 года эта трансформация социальной структуры выражается в атомизации общностей, сдвигу от солидарности к индивидуализму как первой реакции приспособления в новых условиях:

«С одной стороны, сформировалось поколение людей, которое уже ничего не ждет от властей и готово действовать, что называется, на свой страх и риск. С другой стороны, происходит индивидуализация массовых установок, в условиях которой говорить о какой бы то ни было солидарности, совместных действиях, осознании общности групповых интересов не приходится. Это, безусловно, находит свое отражение и в политической жизни страны, в идеологическом и политическом структурировании современного российского общества» (курсив автора) [96].