— Морин. Ты почти не изменилась. Не переживай из-за прошлого. Я не мог больше любить тебя. Я не способен любить. Я только беру. Единственное, что я отдаю, это музыка, и то весьма скупо. Спроси Лайлу. Она знает, как я беден в эмоциональном плане.
Он снова сел за пианино. Он мог расстаться с инструментом надолго лишь по достаточно существенной причине — например, ради телефонного разговора, встречи с агентом, сеанса звукозаписи. Слегка захмелев, она прижалась к нему. Он взял её руки и осмотрел серебристые коготки, словно ожидал найти на пальцах Морин какую-то заразную сыпь, потом перевернул её кисти и поцеловал по очереди каждую ладонь. Он потянул её руки так, что она едва не упала на него, уткнулся лицом в её большой, цветастый бюст.
— Я бы хотел любить тебя. Хотел бы любить кого-нибудь, — произнес он в вишнево-зеленый узор её пестрой блузки.
— Почему ты не можешь взять то, что тебе предлагают, Макс? Неужели ты не помнишь, как у нас было? Почему не хочешь меня?
— Я стар и полон горечи.
Она выпрямилась, немного отодвинулась от Макса, и его голова потеряла опору.
— Ты не стар. Сорок лет — это не старость.
— Это глубокая старость.
Она заплакала. Макс встревожился.
— Ради Бога, не плачь! Они где-то рядом. Что они подумают, если увидят тебя плачущей передо мной?
— Мне плевать, что они подумают.
— Нет, не плевать. Перестань.
Она бросилась к его коленям, взяла его за руки и окропила их своими слезами. Волоски на их тыльной стороне заблестели от влаги. Темные волоски. Она беспомощно всхлипывала. Морин несильно укусила его запястье, угрожая сжать зубы крепче. Он толкнул её, и она окончательно оказалась на полу возле пианино. Он сел и заиграл Liebestod.
— Некоторые люди не одобряют фортепьянную версию Liebestod, спокойно сказал Макс. — Но мне она нравится. Послушай…
Волны чувственности начали накатываться на Морин. Она перестала плакать и захотела Макса ещё сильнее, чем прежде. Внутри неё выкристаллизовалось твердое решение получить то, что она желала.
— Как превосходно понимал Вагнер природу оргазма, — заметил Макс.
Он уже не беспокоился из-за душевного состояния Морин. Если придут другие, они подумают, что Морин потрясена музыкой. Возможно, это действительно так.
Студия Харри находилась в заднем углу подковообразного дома. Три её стеклянные стены смотрели на густой лес. Четвертая стена с дверью, ведущей в дом, была обклеена фотомонтажом с обнаженными красотками. Харри сам изготовил и увеличил эти снимки. В комнате стояли большой рабочий стол и несколько глубоких кресел.
В одном из кресел сидела Лайла; её лицо было сдержанным, невозмутимым. Она не знала, нравится ей Харри или нет, и хочет ли она ввязываться в его проект. Она выжидала.
— Выпьешь? — спросил Харри.
— Нет, спасибо, — ответила она. — Я не мешаю спиртное с транквилизаторами.
Почему женщины всегда говорят о лекарствах, которые они принимают? подумал Харри. Даже такая деловая женщина, как Лайла, считает нужным сообщить о своих пилюлях и болезнях. Он сам ощутил боль в желудке. Свинина. Свинина, которую подали из-за Макса. Харри всегда чувствовал себя плохо, поев свинины; сейчас у него было явное несварение. Харри охватило раздражение, вызванное свининой, Максом и уязвимостью плоти. Но сейчас не время для раздражения. Он должен быть очаровательным и дипломатичным.
— Ты оставила Макса возле пианино? Я слышу, как он играет.
Приглушенные звуки доносились до них через коридоры большого дома и толстую дверь студии, которую Харри плотно закрыл.
— Он всегда играет?
— Он играет по настроению.
— Надеюсь, что у него есть там аудитория. Я оставил Поппи ухаживать за остальными.
— Максу не нужна аудитория, — сказала Лайла. — И потом Морин не оставит его. Она липнет к Максу, когда мы встречаемся, точно он намазан клеем. Она по-прежнему любит бедного Макса.
У Харри была особая коллекция фотографий; снимки разделялись между собой листочками вощеной бумаги. Это было попурри, собрание не связанных между собой, но оригинальных, прекрасных, отталкивающих или шокирующих фотографий. Мета Джонс с ножевой раной на щеке (подарок от любовника); ребенок в помойке; обнаженная Грейси Лундквист на спине сенбернара, которого она держала в своем летнем доме под Кеннебанкпортом; Поппи и Рафтон, занимающиеся любовью. Он натолкнулся на этот сюжет совершенно случайно; они явно полагали, что он будет отсутствовать дольше. Однако он вернулся и застал их вдвоем после купания. Их переплетенные руки, ноги, бедра, головы образовывали весьма забавную абстрактную картинку. Ему нравился этот снимок.
