(Он был тронут её зависимостью от него, к тому же она была весьма сексапильна. Тогда она была совсем другой. Он узнал крик тысячи пациентов, описывавших свои любовные романы и ранние браки. Тогда все были другими. На самом деле никто не был другим. Просто желание или страх затуманивали сознание. Препятствия всегда присутствовали, но туман рассеялся.)
- Любовь, - с горечью произнесла Морин.
Она громко всхлипнула в маленький дорогой платок с монограммой. Морин легко плакала и легко смеялась. В этом отношении она идеально подходила для сцены. Ее настроения менялись с пугающей быстротой. Рика раздражало подобное отсутствие самоконтроля. Помимо шокирующего проявления эмоций, которые она постоянно демонстрировала ему, его бесило то, что он никогда не мог провести линию между искренними чувствами и игрой.
Она плакала недолго. Когда они приблизились к озеру Паудеш, Морин внезапно перестала плакать и достала маленькое зеркальце. Поискала в огромной сумке косметический набор. Стерла расплывшуюся под нижними веками тушь. Ее дыхание оставалось неровным, она несколько раз шмыгнула носом, но сейчас внимание Морин было сосредоточено на приведении в порядок её лица.
Он поблагодарил Господа за то, что она перестала плакать.
Морин щелкнула замком сумки, резко и шумно вздохнула, потом надела солнцезащитные очки. Она перестала думать о Рике и начала морально готовиться к встрече с Максом Конелли. Вместо земли и воды, простирающихся внизу, она видела Макса - мрачного, задумчивого, отстраненного, капризного, бесконечно привлекательного. Свидание с Максом было ящиком Пандоры, наполненным воспоминаниями и ниточками, соединявшими её с прошлым.
Глава четвертая
Сцена в патио, выходящем на озеро, была не менее стильной, чем лучшие рекламные снимки Харри Сигрэма. На самом деле он, вероятно, подготовил её. Расположение фигур было совершенным, туалеты - самыми изысканными, фон величественным. Изящные, худые женщины и элегантные мужчины казались персонажами из театра Кабуки.
На заднем плане Морин прислонилась к каменной стене в костюме с расклешенными брюками, ткань которых своей расцветкой напоминала африканские джунгли. Ее серебристо-розовые волосы, стянутые лентой, были зачесаны назад; серьги из папье-маше в форме бриллиантов почти касались плеч, слегка покачиваясь от легкого ветерка; серебристые кончики пальцев на руках и ногах поблескивали, а губы фосфоресцировали, как циферблат часов. Она сосредоточенно курила, поднося ко рту тринадцатидюймовый мундштук.
Лайла находилась справа. В простом, строгом черном платье она напоминала монахиню. Ее черные волосы, резко контрастировавшие с волосами Морин, были стянуты в три тугих пучка, открывая длинную шоколадную шею и маленькие, узкие уши. На Лайле не было драгоценностей. Ее темные, по-кошачьи загадочные глаза ничего не выражали. Сидя за столом, она потягивала лимонад из высокого тонкого бокала. Она не пила спиртное. Транквилизаторы действовали эффективнее.
Поппи стояла возле большого переносного бара, забирая напитки у готовившего их Харри. На ней было длинное, до пола, белое платье с разрезом, через который виднелась стройная загорелая нога. Ее каштановые волосы были стянуты в старомодный "хвост". Казалось, ей удастся снова ввести его в моду. В её волосы была воткнуты роза. Эта немного вульгарная деталь действовала так же эффективно, как туфли на высоком каблуке в сочетании с брюками в обтяжку. Если бы три женщины предварительно обсудили свои наряды, желая подчеркнуть красоту всех троих, они бы не добились лучшего результата. Однако подобная комбинация родилась случайно.
Солнце было милосердным. Огромный красный шар опускался за верхушки далеких деревьев; казалось, он был нарисован рукой неумелого художника, стремившегося сгустить краски. Он отбрасывал театральный розовый свет на фигуры людей; мужчины и женщины двигались по патио, точно по театральной сцене. Доносившийся из дома танец Боккерини в исполнении Липатти (к счастью, Харри успел переписать его на магнитную пленку, прежде чем пластинка пришла в негодность) действовал успокаивающе, как розовая вода озера. Звон льда в больших бокалах сливался с голосами, шелестом веток вечнозеленых деревьев и плеском волн.
Харри Сигрэм любил стоять перед одним из его баров с рядами ярких, украшенных ярлыками бутылок, общая стоимость которых составляла пятьсот долларов. Его радовало сознание того, что он может щедро угощать гостей этими напитками. Он протянул Поппи бокал "Джей & Би", которая отнесла его Максу. Пианист стоял на пороге гостиной, внимательно слушая игру Липатти. Он отвечал за музыкальный фон.
Макс вряд ли услышал шутку Харри: "Пусть возле бара не раздается стон по поводу того, что я расходую "Джей & Би", а также ответную реплику Поппи: "Это очень остроумно, Харри." Макс рассеянно принял бокал. Харри смешал джин "Болс" с лаймовым соком для Поппи и Морин.
