- С нами проблема в том, что мы всегда настроены на эту волну, сказала Поппи, - и это меня ужасно пугает. И не говори мне ерунду типа "мы-навеки-останемся-друзьями", потому что я не желаю быть твоим другом.
- Мы не будем друзьями.
- О, Рик, если ты будешь счастлив без меня, я тебя возненавижу. А если ты будешь без меня несчастен, я возненавижу себя.
- Я бы хотел, чтобы мы провели вместе ещё одну ночь.
- Нет. Я этого не вынесу. Я люблю тебя. Ты понимаешь, что это значит?
Она прошептала эти слова, но они прозвучали, как крик.
- Ты понимаешь, что я родилась и умерла в этот уик-энд?
Он понимал. За этот уик-энд он израсходовал многодневный запас эмоциональной и физической энергии.
Они больше не касались друг друга. У Поппи не было сил даже на то, чтобы заплакать.
Никаких слез, душа моя, только рана. Нож, торчащий в шее, и воспоминания о священном фаллосе, пробужденном страстью; первородное чудо. Есть горький напиток, сок мужского плода; лишь у тебя он сладок. Почему?
* * *
Они стояли, касаясь друг друга только взглядами, но не руками, и глядя в будущее; внезапно звук выстрела заставил их вздрогнуть.
Глава пятнадцатая
Сидни Голаб всегда рационально организовывал свою жизнь. В детстве он был скромным, прилежным, редко шалил. В его голове хранились многочисленные клише, согласно которым он жил. Например: "Честность - лучшая тактика". "Всегда помни басню "Стрекоза и муравей". "Преступление не приносит счастья."
Будучи студентом медицинского колледжа, он усердно учился, избегал общения с распущенными женщинами и не пил спирт. Он получил диплом с отличием. Обладая превосходным здоровьем, в студенческие годы он ежедневно пробегал милю. Он и сейчас по утрам несколько раз в неделю бегал трусцой летом в белых шортах и тенниске. При этом его согнутые локти были поджаты к бокам, грудная клетка выпячена вперед.
Он женился на добропорядочной девушке. (Он никогда не испытывал соблазн поступить иначе.) Гвен была хорошенькой, но не слишком; она обладала хорошими манерами, одевалась со вкусом, но без блеска. У неё был приятный голос, и она унаследовала от отца 132 204 доллара, которые разумно вложила с помощью консультанта. Гвен родила ему двух обыкновенных сыновей. Они не отличались талантами и не были умственно отсталыми. Во всяком случае, так казалось Сидни, когда он думал о них.
По окончании колледжа он основал практику в пригороде и начал процветать. Он был спокойным, бесстрастным человеком, внушавшим доверие. Его собственность и инвестиции были теперь объединены с собственностью и инвестициями Гвен, так что в случае развода у супругов возникли бы серьезные финансовые проблемы. Но он никогда не испытывал желания расстаться с Гвен. "Мы посланы на эту землю не для счастья." Он рано усвоил эту мудрость. Кажется, так сказал Шопенгауэр. Поэтому Сидни не ждал от жизни великого счастья. Он лишь хотел избегать бед.
Он всегда избегал осложнений, сопровождавших жизнь Сигрэмовской шайки, как он называл это общество. Он видел этих людей лишь потому, что они были его соседями по озеру Паудеш, и никогда не стремился подружиться с ними поближе. В рабочее время он видел стольких людей, обремененных проблемами, постоянно совершавших глупые поступки, разрывающихся на части под давлением обстоятельств, что ему совсем не хотелось сходить со своей безопасной жизненной тропинки.
Обычно он приезжал на озеро один, потому что Гвен не любила это место, а дети оставались дома, где у них были собственные друзья, хобби и развлечения. Сидни это не огорчало. Он любил проводить здесь время в одиночестве, читать, ловить рыбу по утрам, гулять по лесу. Он заряжался энергией для очередной напряженной недели. Для общения с больными и здоровыми людьми. В редкие моменты рефлексий он спрашивал себя, кто раздражает его сильнее: здоровые, считающие себя больными, или больные, отчаянно желающие считать себя здоровыми.
В большинстве случаев ему удавалось держать пациентов на расстоянии, не привязываться к ним, но иногда разделявший их занавес падал. Как, например, в четверг, когда он отправился в больницу навестить Бенни Литтона. Бенни лежал там с распухшими ногами и обезображенным лицом. Только глаза напоминали о том, что это - живой человек. Бенни умирал от цирроза. Когда Сидни подошел к изножью его кровати, в горящих глазах Бенни появился немой вопрос. Губы не шевелились. Он не издал ни единого звука. Только глаза спрашивали: "Доктор, я умираю?" Сидни Голаб не ответил - во всяком случае, вслух. Однако его глаза, очевидно, сообщили Бенни правду: "Да, ты умираешь." Бенни сомкнул веки, по его щекам потекли слезы. Ему хотелось жить, хотя он почти всегда страдал алкоголизмом, часто менял место работы и редко видел в жизни счастье. Тем не менее он хотел жить. Профессия врача открывает человеку, как отчаянно цепляется за жизнь большинство людей. Конечно, кроме самоубийц, но Сидни считал их сумасшедшими.
