Также его ждала запись на студии, организованная агентом. Он согласился сыграть шопеновские Этюды для пластинки и сейчас жалел о таком выборе. Шопен всегда беспокоил его. Большинство шопеновских вещей содержали в себе ростки вечной печали, которые проникали в душу Макса, опутывая паутиной боли. Он не мог играть Шопена, не испытывая при этом душевных страданий. Из всех композиторов он сильнее всего боялся Шопена из-за очевидности ловушек: излишней сентиментальности, слащавости, легко оборачивавшейся чистой патокой. Да, его поджидали ловушки, в которые попадали многие пианисты. Они тонули в патоке. Он стремился к совершенству в игре, постоянно испытывал неудовлетворенность и страдания.
Рана становилась все глубже. При исполнении Шопена его мучила не только жалость; он завидовал настоящему созидательному гению. Он сам мечтал обладать им. Его считали исполнителем, но он всегда хотел также сочинять музыку. Даже сейчас он надеялся, что плотина в его душе сломается и творческий поток вырвется из её глубин наружу. В конце концов Чайковский начал сочинять значительную музыку лишь после сорока лет.
Макс Конелли стоял по ночам на балконе своей роскошной квартиры, глядя на здания, всматриваясь в город сквозь пелену смога, в ярости ударяя кулаком в ладонь второй руки. Почему? Почему? Почему он не может сочинять? Почему не может выпустить наружу напряжение, накапливающееся внутри него? Он словно носил в груди кусок свинца.
Лайла разрушила течение его мыслей.
- Когда мы прибудем на пристань, пожалуйста, позволь Харри управлять лодкой. Ты знаешь, что он любит делать это сам.
- Ты боишься, что я погублю её. Что мы врежемся в остров.
Однажды Макс посадил на песчаную косу "Эвинруд спорт 14", и им пришлось потратить немало времени, чтобы снять лодку с отмели. За год до этого происшествия он врезался на маленькой моторке в полузатопленное бревно, и в днище судна образовалась пробоина.
- О, Макс, - произнесла она, возвращаясь к своей роли матери.
- Я надеюсь, что у Харри найдется "Джей & Би". Ты знаешь, что я не могу пить другое виски.
- Он знает, что тебе нравится. Я уверена, что он купил его.
Харри, несомненно, сделает все, чтобы уик-энд прошел успешно. Он умеет принимать гостей, к тому же ему что-то нужно. Это стало ясно из телефонного разговора.
- И все же Харри - зануда.
- Харри - незлобный человек. С ним приятно посплетничать. Тебе этого не понять. И ещё он хороший фотограф.
- Как фотограф он создал вокруг себя миф, который сделал бы честь грекам. Знаешь, как он добивается эффекта? Он делает большую фотографию, делит её на кусочки и увеличивает их. Это впечатляет вас, глупцов. Детали и зернистость, которые вы считаете признаками искусства, всего лишь следствие сильного увеличения.
- О, послушай, Макс, такого успеха нельзя добиться без таланта, запротестовала Лайла.
- Он удивительно бездарен.
Макс слегка нахмурился, загрустил. Автомобиль затормозил юзом возле пристани, разбрасывая колесами гравий. Почти в тот же момент Харри Сигрэм заглушил мотор лодки и пришвартовал её к причалу.
Глава третья
Оглушенные безжалостным ревом мотора, они сидели рядом в "сессне-172" и смотрели на ярко-синее небо, которое простиралось перед ними. Внизу сельская местность с разноцветными прямоугольниками полей и домами напоминала своей безмятежностью карту от "монополии". Но в самолете назревала маленькая буря.
Пепельные волосы Морин Сильвестер были туго стянуты желтым платком. Выщипанные брови изгибались тонкой дугой, а губы излучали бледное сияние. Сейчас было трудно представить, что когда-то она имела черные волосы, густые брови, сходившиеся над переносицей, и намек на усики. Наука исправила все это.
К тридцати двум годам вокруг её янтарных глаз образовалась тонкая сеточка морщинок, а ниже подбородка кожа потеряла упругость. У Морин были большой бюст и тонкая талия; она носила брюки "стретч" на полразмера меньше нужного. Сейчас солнечные очки скрывали её мрачное лицо.
Доктор Рик Сильвестер, преуспевающий психиатр, коллекционер картин и женщин, любитель ходить по острию ножа, производящий впечатление раскованного бонвивана, посмотрел на жену в тот момент, когда он приготовился к взлету в городском аэропорту. Все знакомые признаки были удручающе явными: опущенные уголки оранжевых губ, торопливые затяжки, беспокойное мелькание серебристых ногтей, опущенные плечи. Морин намерена устроить сцену.
Господи, почему? Рик не видел, какой повод для сцены он мог дать в последнее время, но Морин не нуждалась в поводе. Она могла выкопать его в прошлом или будущем. Морин была существом из научно-фантастического романа, она умела двигаться сквозь время по собственной капризной воле.
Нет, он не удивлялся её недовольству, он лишь спрашивал себя, не убьют ли они когда-нибудь друг друга. На прошлой неделе она бросила в него массивную агатовую пепельницу, которая вполне могла раскроить череп. Однако вышло так, что разбились лишь старинные часы.
Она сделала первый ход.
- Ну, кто это будет в этот уик-энд?
