Третий роман «Плотницкая готика» вышел летом 1985 года. В нем аллюзий на русскую литературу нет, зато в конце того же года Гэддис в первый и единственный раз посетил Россию. Его и ряд других американских писателей правительство США пригласило в поездку в Советский Союз в рамках программы культурного обмена. В группе был и друг Гэддиса Уильям Гэсс. Позже, вспоминая посещение туристической литературной достопримечательности — каморки Раскольникова в Санкт-Петербурге, он писал (в сборнике «Храм текстов» [A Temple of Texts, 2006]):«Я был уверен, что Гэддис понимал все происходящее, потому как для него Достоевский был богом во плоти, который все мог бы воплотить». Далее Гэсс пишет: «…Я видел, как он расцвел при виде своей юношеской любви, когда наша группа зашла в квартиру Достоевского. Уилли прослезился, увидев стол мастера… Он показал пальцем на стол, где лежали самые обычные предметы — канцелярский нож, держатель для пера, чернильница. «Это… это — стол Достоевского», — говорил его палец. Или, что вероятнее: вот где написаны эти великие страницы. Зайдя, Уилли снял кепку и ничего не говорил, но смотрел на все так, как смотрят на наконец-то обнажившегося любовника»*[1].
В четвертый роман «Его забава» Гэддис снова вставляет литературные отсылки к любимым авторам. Среди героев произведения есть начитанный юрист Мадхар Пай, и он, как и Гэддис, разбирается в русской литературе. Рассуждая о «гене счета» (то есть генетической склонности к математике), Пай заявляет: «Его нет у русских, они тоже не умеют считать, только Чичиков умел, и то он, наверное, русский еврей...» — это отсылка к главному герою и мошеннику из «Мертвых душ» Гоголя, великого украинского романиста, особо любимого Гэддисом за его черный юмор. Несколькими страницами позже Пай перечисляет причины, почему богатые хотят стать богаче: «Одни лишь хотят вызвать зависть, другие накапливают деньги как оплот против самой смерти, читайте „Хозяина и работника“ Толстого…» а через несколько страниц Пай излагает точку зрения самого Гэддиса на «безумие» явленной религии, удовлетворяющей потребность в «каком-то великом замысле, куда они могли бы вписаться, в какой-то системе абсолютов, где они могли бы найти убежище, — вот чего жаждет истинный верующий не так ли? и чем хаотичнее времена, тем выше потребность в этих абсолютах, не это ли толкало героев Достоевского в пропасть? эта паника из-за жизни в бессмысленной вселенной?» Здесь Гэддис цитирует второй том огромной биографии Достоевского авторства Джозефа Франка: «Для позднего Достоевского не верить в Бога и бессмертие — значит быть осужденным на жизнь в предельно бессмысленной вселенной; и персонажи его великих романов, достигшие этого уровня самосознания, неизбежно разрушают себя, потому что, отказываясь терпеть мучения жизни без надежды, превращаются из-за своего страдания в монстров».
Кристина Криз, сводная сестра главного героя, возмущенная навязанным ей хаотичным образом жизни, жалуется ему: «Здесь все пахнет многоквартирным домом в Минске это как сцена из, расхаживаешь в старом отцовском костюме радуешься как ему отомстил потому что мнишь что он от тебя отвернулся будто один из этих ужасных Карамазовых…». В конце романа главных героев до безумия раздражает шум бензопилы в их районе; как признается Гэддис в одном из писем, это «кричащая» пародия на «Вишневый сад», последнюю пьесу Чехова, которая заканчивается вырубкой семейного сада.
Любовь Гэддиса к русской литературе в этот период выражалась и по-другому. Он никогда не проводил публичных чтений своих романов, но весной 1991 года согласился на чтение для библиотеки в родном городе Уэйнскотте на Лонг-Айленде — и представил комичную сцену из «Бесов» Достоевского о суматошном обеде. (А вот дань уважения Гончарову: в это время Гэддис называл свой загородный дом «Обломовкой-у-моря».) В 1993 году, закончив «Его забаву», Гэддис принял приглашение Гэсса приехать на симпозиум о религии в Сент-Луисе, родном городе Гэсса. В письме к нему Гэддис писал: