Мы ввалились в его небольшую комнату уже далеко за полночь, я не ожидал того, что уже так поздно, естественно ни о каком возвращении в гостиницу речи не шло.
- Кто ты, чудушко? – услышал я.
- Лекс, - именно так ко мне обращались в семье, по-моему, мне бы лучше подошло имя Алекс, а Лекс моему двойняшке.
- Ну, здравствуй, Лекс, - протянул он мне свою широкую ладонь, крепко сжимая мою, - Я, Аск.
Вот так мы и познакомились. Аск жил и учился в России, он был студентом факультета иностранных языков и уже дважды приезжал на летних каникулах работать в Лондон. Мы довольно быстро сошлись с ним, и за две недели я влюбился в него. Я влюбился, первый раз в жизни, в этого тёмноволосого и черноглазого красавца. Он не догадывался о моих чувствах, относился как к младшему брату, с которым я был ровесником, показывал мне в свободное от работы время свои любимые места в Лондоне, обучил паре приёмов кикбоксинга, которым он занимался с детства. А я замирал от восторга, от одного только взгляда, брошенного им в мою сторону, мне так хотелось прокричать всему миру о своих чувствах, и одновременно я дико боялся того, что он узнает о них и отвернётся от меня.
За три дня, до моего отъезда домой, я решился и отправился вечером к нему. Нет, я ни за что на свете не признался бы Аску в любви, зачем говорить о любви тому, кто не примет её, я пришёл просить его о близости. Пришёл, как нищий, что с сумой наперевес просит милостыню. Понимая, что о любви нельзя просить, я предложил ему себя, в качестве эксперимента для осознания моей ориентации, апеллируя словами небезызвестного психолога о бисексуальности людей. Альфа долго смотрел на меня, заглядывал в глаза, уж не знаю, что он разглядел в них под чёрными линзами, но Аск, приподняв моё лицо, очень нежно поцеловал. Я до сих пор, в течение четырёх лет, помню вкус его поцелуя. А потом мы любили друг друга, потому что то, что в тот момент происходило между нами, иначе как любовью назвать нельзя. Была боль, куда без неё, но и было наслаждение, его нежность и трепетное обращение с неопытным партнёром на одну ночь. Аск был честен со мной, признавшись, что он никогда не сможет признать свои отношения с альфой, в их стране не принимают подобные пары, и я могу рассчитывать только на эту ночь. Одна ночь, но именно её я буду помнить всю жизнь, именно она станет эталоном для моих будущих партнёров.
Время не лечит, воспоминания о былом отражаются,как в старом зеркале, чьё стекло помутнело от времени. Я всё ещё помню каждый миг, проведённый в его объятиях, каждую ласку, подаренную мне, я всё ещё люблю тебя, Аск.
Я ушёл рано утром, побоявшись принять душ, не хотел его разбудить. Не мог вынести прощания навсегда, не желал увидеть в его глазах сожаление, или хуже того, брезгливость.
Я медленно брёл по улицам сонного города, укутанный ароматом нашей любви, со следами страсти на коже, мне было грустно, горло сжимали непрошеные слёзы о несбывшейся любви. Я был вне времени и пространства, не помню, как добрался до номера, где меня ждали сердитые братья.
Обвинения посыпались, едва я переступил порог, мой сосед поспешил покинуть номер, оставляя меня наедине с разъярёнными близнецами. Я был виноват во всём: и в том, что болтался неизвестно где всю ночь, и в том, что забыл в номере телефон. Ганс возмущался очень громко, пока не наткнулся на мои засосы, а принюхавшись ко мне, смог только проговорить осипшим горлом: «Альфа?».
Генрих, удерживая брата, скомандовал мне: «Живо в ванную!». Я не стал испытывать судьбу и бросился в душ, смывая запах Аска, я слышал приглушённую шумом падающей воды, перебранку близнецов. Когда я вышел из душа, то обнаружил собранную сумку, да небрежно брошенные на мою кровать сменные вещи.
- Одевайся! Мы немедленно возвращаемся домой, - прошипел Ганс и вышел, хлопнув дверью.
Я оделся, принял обезболивающее, чтобы хоть немного унять боль и всё это, под молчаливым взглядом Генриха.
- Ты любишь его?
- Люблю!
- Хочешь остаться с ним?
- Это невозможно...
- Почему? Он обидел тебя?
- Он лучшее, что могло случиться со мной, но его не привлекают альфы. На этом всё, больше ни слова о нём, - заявил я.
Генрих только неверяще фыркнул, ставя точку в нашем с ним разговоре.
Всю дорогу до дома, Ганс игнорировал меня и, едва мы переступили порог нашей квартиры, он пригласил отца для разговора в нашу комнату.
Отец внимательно слушал обличительную речь брата, а когда тот стал требовать моего принудительного лечения, он очень спокойно сказал: «Помолчи», что немедленно заставило брата захлопнуть рот.
- Александр, - обратился отец ко мне – у тебя это серьёзно?
- Да! Меня не привлекают омеги, а запах течки, вообще вызывает тошноту.
- Понятно, - как-то немного печально сказал он.
