В течение нескольких минут я неотрывно смотрела на эту фразу. Я перестала верить в себя и не чувствовала, что в состоянии привнести новое понимание в историю художника. Последние десять месяцев я работала над проектом, который уже сделал кто-то другой. Неожиданно я начала глубоко сочувствовать человеку сложной судьбы, которого никогда в жизни не встречала. В эти мгновения я вдруг поняла, что один из самых известных и уважаемых в мире художников чувствовал себя полным неудачником. В эти минуты мое собственное отношение к Ван Гогу кардинально изменилось. Художник перестал быть объектом моего исследования и стал для меня живым.
Повернув еще раз за угол, я оказалась дома, на юге Франции, окруженная солнечными, прекрасно знакомыми пейзажами. Картины были яркими и дышали жизнью.
Я медленно ходила по залу, наслаждаясь каждой работой. Они воздействовали на меня гораздо сильнее, чем я когда-либо могла предположить. Находясь в чужой для меня стране, я была тронута, удивлена и поражена работами художника. Я почувствовала себя так, словно оказалась в теплом и солнечном Провансе, и неожиданно для себя расплакалась.
В тот вечер, сидя в съемной квартире, я по электронной почте отправила письмо Мартину Бейли, в котором объяснила суть моего проекта и предложила предоставить весь собранный мной материал. Мартин ответил, что признателен за щедрое предложение, но не собирается в обозримом будущем возвращаться к проекту «Ухо Ван Гога». В моей душе забрезжила надежда. Весь вечер я внимательно читала написанную Мартином статью и нашла в ней упоминание о второй, неизвестной мне газетной статье, вышедшей сразу после происшествия. Это была малюсенькая вырезка из газеты, которую отправили по почте одному из друзей Винсента, бельгийскому художнику Эжену Боху4. Мартин Бейли нашел эту статью в бельгийских королевских архивах. С первого взгляда могло показаться, что в короткой статье не содержится никакой новой информации:
«Арль. “Чокнутый”: под таким заголовком в нашей газете в прошлую среду была напечатана история польского художника, который бритвой отрезал себе ухо и подарил его работавшей в кафе девушке. Сегодня мы получили информацию о том, что этот художник лежит в больнице и жестоко страдает от нанесенных себе увечий. Мы надеемся, что его жизнь удастся спасти»5.
То, что в статье говорилось о польском художнике, меня совершенно не смутило. По-французски голландец –
В статье Бейли меня удивили две вещи. Первая: по словам Тео, Винсент отрезал себе ухо ножом, но, согласно статье, упоминаемой в вырезке из газеты, художник использовал «бритву»7. Так кто же на самом деле прав – Тео или газетный репортер? Второе: в статье сказано, что Ван Гог подарил ухо «девушке, работавшей в кафе», что противоречит информации из всех остальных письменных источников, с которыми я была знакома. Все считали, что таинственная Рашель была проституткой. Или, может быть, выражение «девушка, работавшая в кафе» является очередным эвфемизмом?
Под конец моего пребывания в Амстердаме в читальный зал вошел высокий и худой голландец, которого Фике представила мне как старшего исследователя Музея доктора Луиса ван Тилборга. Луис уже много лет работает в Музее и является одним из ведущих специалистов по всем вопросам, касающимся Ван Гога. Я слышала и читала множество противоречивой информации об ухе художника – одни считали, что он отрезал себе все ухо, другие придерживались мнения, что только мочку, и вот наконец мне представилась возможность спросить об этом эксперта. Если художник отрезал только мочку уха, упала ли бы Рашель в обморок от ее вида? «Ну, – ответил Луис, – некоторые падают в обморок при виде крови».
