– Ты сдурел?! – возмутился Вадик. – В кои веки кто-то полезный – и ты ее сплавляешь? Да что за муха тебя укусила? – Он дружелюбно пихнул меня локтем. – Не обращай внимания, трюкачка, он просто конкуренции боится. Он же у нас супермен. Носится по городу, делает всякие глупости, а его еще не выкинули! Мы каждый день ждем, что ему конец, а он жив-здоров.
У Антона от похвалы стало такое лицо, будто он жует сырой лимон. Он остановился посреди улицы, около арки одного из зданий.
– Чего встал? – Вадик нажал на решетку, которая перегораживала арку, и она со скрипом открылась. – Заходите оба. Вам высохнуть надо, да и Белла обрадуется, она трюкачку часто вспоминала. Одежду ей сухую найдет.
Я уже мечтала о горячем душе и уютной постели, но Антон покачал головой.
– Не, не. У вас места нет, я к себе. Развлекайтесь.
«Развлекайтесь»?! Я бессильно всплеснула руками, но он уже торопливо шел прочь. Конечно, мне хотелось пойти к заботливой Белле. Но я посмотрела вслед торопливо удаляющейся сутулой фигуре и сделала выбор – вероятно, неверный.
– Я с ним, – бодро сказала я и вскинула кулак в воздух, показывая, что полна решимости и совсем не замерзла. – До встречи!
– Да тебе-то мы место найдем! Пусть идет. Не знаю, что с ним сегодня.
Зато я знала. Антон люто ненавидит меня и бесится, что я опять путаюсь у него под ногами.
– Увидимся, – сказала я Вадику и помчалась за Антоном.
– Трюкачка, у нас есть печеньки! – крикнул Вадик мне вслед.
Интересно, имя он забыл или прозвище ему больше нравится? Антон ускорил шаг, пытаясь сделать вид, что не слышит моего приближения, но я его, конечно, догнала.
– Оставайся у них, отвали от меня.
– Белла с Вадиком что, живут вместе? – Я решила, что лучшая стратегия – просто быть вежливой, игнорируя его хамство. – Ну, вряд ли они парочка, да? Разница в возрасте у них лет двадцать… А, погоди, она его мать?!
Антон кинул на меня очередной тоскливый взгляд. Он сжимал в руках оба почталлиона, будто боялся, что те зазвонят, а он не услышит. Меня потряхивало от холода, а его нет, хотя мокрая футболка точно так же липла к телу. Может, холодное сердце не дает ему замерзнуть? Не знаю, что заставило его ответить – то ли мой отчаявшийся взгляд, то ли жалкий мокрый вид, то ли хоть какая-то вежливость.
– Что-то вроде приемной матери, да. Слушай… – Он длинно выдохнул. – Если можешь – уходи. Они уже доложили Гудвину, что ты здесь, но если поторопишься…
Как же велико его желание от меня избавиться!
– Никуда я не уйду, – твердо сказала я. – Ты даже не представляешь, насколько я полезная. Я хочу вам помочь, и ты мне должен много объяснений. У нас все-таки общее прошлое!
– Ой, ничего у нас с тобой нет общего, – поморщился Антон, и я вдруг подумала: он даже слишком грубый, как будто напоказ. – Каждый раз, когда ты появляешься…
Он умолк и сел на автобусной остановке, широко расставив колени и уронив руки между ними, как мокрый дух какой-нибудь угрюмой реки. Я села рядом. Мы не встретили ни одного прохожего – вряд ли автобусы ходят так поздно. Ночевать он, что ли, собрался на этой остановке?
– Красивый район, – сказала я в последней попытке светской беседы. – Это уже не Литейный? Воды так много! Получается, теперь ты все-таки иногда выходишь из своего округа.
– Это Коломна, – ответил Антон, глядя прямо перед собой.
– Так это же какой-то город около Москвы. Там зефир делают.
– У них там, может, своя Коломна есть.
Он опять поморщился от головной боли – мне почти стало жаль его.
– Гудвин сказал, что вернет тебе мать. Но, судя по твоей грустной роже, не вернул. Дай угадаю: он водит тебя за нос, обещает с три короба, чтобы держать тебя на коротком поводке, но ничего не сделал?
Когда Антон наконец на меня посмотрел, от него веяло холодом. Несмотря на легкомысленные шорты и загорелые ноги, Антон был куда более ледяным, чем зимой. Вряд ли он еще когда-нибудь почитает мне вслух стихи.
– Ты не знаешь, каково это – когда кто-то из твоих родителей пропадает, а ты даже не знаешь, что с ним, – сказал он.
– О, поверь, я все об этом знаю. Мой папа так и поступил, так что ты не самый несчастный в мире. Ну так что? Рассказывай!
Гордость вопила мне отстать от него, но… Даже теперь, когда правила игры в этом странном городе изменились, мне хотелось держаться поближе к нему. Болтать, даже ссориться.
Но он молчал, и я замолчала тоже.
Как ни странно, автобус все-таки приехал – предсказуемо пустой. Я заскочила следом за Антоном в надежде, что там теплее, но увы, работал кондиционер, и я продрогла окончательно. Антон таращился на свои колени, а я в окно – на красоту и упадок, на прекрасные здания и разрушения тут и там. Разбитый асфальт, обвалившаяся набережная, несколько домов с темными окнами и глубокими трещинами. Три трюкача на весь город – это, считай, никого.
Мы ехали минут двадцать. За это время наше Пыреево можно было проехать из конца в конец. Потом объявили остановку, и Антон пошел к двери. «Улица Чайковского» – какое знакомое название! Где-то тут, во дворе, мы с ним впервые и встретились.
