Когда дядь Юра очнулся, стояла ночь. Летняя, приветливая, но прохладная – дядь Юра ощутил это потому, что плед с него сполз на пол, а окно было еще с вечера распахнуто настежь. В комнате противно зудело несколько комаров.
«Совсем я дурак, что ли? Окно не закрыл», – подумал дядь Юра и встал, чтоб запереть окно. Рама была старая, крашенная масляной краской, перекошенная, так что ничего у дядь Юры не вышло. Пока он возился с окном, успел заметить внизу, на улице, две человеческие фигуры. Кто-то стоял прямо под его окном. Фонарь не горел (а зачем ему?), и поэтому разглядеть, кто там стоит, дядь Юра смог не сразу – а как разглядел, так сразу и обомлел.
Внизу, под окном, стояла теть Оля, а с ней – какая-то девчоночка белобрысенькая. Теть Оля была в бордовом костюме, в котором ее похоронили, и в туфлях выходных, с тупыми носами, на невысоком каблуке. Только волосы не в пучок закручены по-стариковски, а по плечам распущены, как в молодости. И девчонка тоже растрепанная, босая, одетая в беленькое платьице, на шее шарфик какой-то, она его за концы дергает и глаза таращит. Жутенько!
– Оля? Ты, что ль?
Вспыхнул фонарь. Дядь Юра ясно увидел свою бывшую жену – бывшую, потому что мертвую.
– Ю-у-ур, – проворковала она, и тут дядь Юра заметил, что зубов-то половины у нее нет, да и нос, кажется, сломан, а по лицу расплывается здоровенный синяк. – Ю-ур, где мои книги? Ты сохранил книги, Юр?
Девочка странно повела головой, повернув ее под таким углом, как живой человек ни за что не сможет – подбородок стал перпендикулярен шее, растянула шарфик в стороны и улыбнулась; у нее все зубы были на месте, но улыбка от этого приятнее не стала.
Дядь Юра в ужасе отскочил от окна. Что будет, если узнает покойница, что книг нет? Вывезли их все до единой!
Но тут, оглядевшись, он увидел невероятное: книги были на месте. Да, все книги, которые, как ранее казалось дяде Юре, сегодня утром вынесли с шутками-прибаутками крепкие молодчики, были здесь, в квартире! Все шкафы снова были забиты, и под шкафами лежали чемоданы с книгами, и между шкафами высились башни из книг. Даже на подоконнике он заметил стопку книг. Но как? Дядь Юра ущипнул себя два раза. Закрыл глаза и снова распахнул их. Книги были.
Может, ему просто приснилось, что он их продал? Вдруг вчерашний день был сном – а теперь он проснулся? А как же…
Дядь Юра подошел к окну.
– Юу-ур! Книги!
Она стояла под фонарем. Мертвая. Злая. Девчонка пританцовывала, разводя руки в стороны и стягивая шарфиком (или что это?) шею так, что голова казалась воздушным шариком, перетянутым ниткой.
И так всю жизнь. Книги ей дороже всего. Дороже мужа! Нет бы спросить: Юр, как ты без меня? Юр, ты нормально питаешься? Спина не болит? Нет, одни книги на уме. Сядет с книжкой в угол и сидит. Хоть ты во всю мощь телевизор включи – не реагирует.
– Юу-ур!
– Да подавись ты ими! – Дядь Юра в сердцах схватил с подоконника книгу и запустил ею в теть Олю.
Они обе – девчонка и теть Оля – исчезли (девчонка, кажется, коротко взвизгнула), как будто и не было их, но через секунду появились на том же месте, а книга распласталась на асфальте у их ног.
– Юу-ур!
– На тебе! Забирай мопасанов своих! Утаскивай к чертовой матери! Вот они, твои пушкины! Подавись!
Взбешенный дядь Юра принялся метать в жену все лежавшие на подоконнике книги. Страницы разлетались в стороны, покрывали асфальт преждевременной осенней листвой, а теть Оля то пропадала, то появлялась, девчонка смеялась противно-стеклянно, пока вдруг откуда-то сверху (боженьку разбудили?) не раздался крик:
– Михалыч!!! Дядь Юр, ты чего!!! Уймись, бешеный, ночь на дворе!
Последняя книга, которую метнул вниз дядь Юра, ударилась о землю со странным звоном – то ли будильничным, то ли колокольным. У дядь Юры все поплыло в глазах, лицо теть Оли, залитое чем-то красным, но не кровью, улыбнулось широко, беззубо и страшно, а потом наступили тишина и темнота.
Что Михалыч ночью свихнулся и стал метать в окно припасенную им загодя батарею бутылок плодово-ягодного и беленькой, наутро знали все жители подъезда. Собутыльники его клялись и божились, что оставили дядь Юру накануне мирно спящим на диване и даже прикрыли заботливо пледиком. Отчего на него напало безумие – знать не знают.
Дядь Юра попытался было вернуть книги, но, не встретив понимания у скупщиков вторсырья, махнул на все рукой. Говорили даже, что видели, как он плакал:
– Ох, Олька, ох, стерва! Эх, я тебя… И как я раньше не понял…
Что именно Михалыч понял, сформулировать он не мог, а может, и не понял он ничего, а просто заблудился в тех трех соснах, в которых любит безнадежно плутать пьянь.
