Мать попросила Сергея отвезти в церковь куличи, и он согласился. Плевое дело: быстренько смотается к церкви, постоит немного во дворике, подождет, пока поп окропит куличи – и домой. Возле храма толпился народ, кто пришел святить снедь, а кто слушал доносящееся из громкоговорителя богослужение. Платки, горящие свечи, голоса – от шепота до громких, цельных, резких. Люди обсуждали спецоперацию, рост цен и санкции – те же темы, что и везде. Может, все-таки зайти в церковь и поставить свечку? Ну, мало ли, вдруг поможет от чего…
В храме было очень душно, но, вопреки ожиданиям, не тесно: люди к богу не сильно-то и ломились. Сергей купил свечку – попроще и потоньше – направился к подсвечнику, и вдруг почувствовал что-то тяжелое, тянущее под сердцем. На мгновение золотисто-красная церковь как будто наполнилась черно-серым дымом. Сергей обернулся, забегал глазами по толпе и заметил мужика, смотревшего на него с узнаванием. Хмурый, седой, в старой олимпийке, в руке держит свечку. Рука огромная, свечка тоненькая, от тепла вот-вот согнется, сомнется, погаснет. Чтобы не показаться невежливым, Сергей кивнул мужику и прошел вперед, к подсвечнику, уже сердясь на себя: зачем вообще зашел?
Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ.
Сергей зажег свечу, поставил ее на подсвечник, быстро перекрестился и развернулся, чтобы выходить.
И сущим во гробех живот даровав.
Опять этот мужик, внимательно так смотрит, как будто Сергей ему чего-то должен.
Сергей уже почти вышел из храма, как мысль ударила его в затылок: это же Комаров Генка! Тот самый, который давным-давно, еще когда они в школе учились, убил своего брата двоюродного – замучил в надежде, что тот ему скажет, где деньги лежат.
Захотелось обернуться, чтобы удостовериться: точно Комар? Но тут же наполз страх и какое-то отвращение, липкое, как подсохшая лужица сладкого чая на кухонной клеенке. Сергей вышел из церкви, даже не перекрестившись.
Это точно был Комар. В сущности, ничего удивительного, он ведь давно должен был освободиться, сколько лет прошло, тем более что сел тогда по малолетству… А что в церковь зашел, так, может, покаялся… Но на душе у Сергея было скверно, мысленно он словно отплевывался, хлебнув какой-то гадости: в покаяние он верил не больше, чем в воскресение из мертвых. Ага, тот мелкаш воскрес, ну-ну, аж три раза…
Об этой встрече Сергей никому не сказал – не хотелось ворошить прошлое, да и сам постарался забыть поскорее.[9]
На Пасху они уехали на дачу. Папа строил этот дом четыре года, но так и не успел довести дело до конца. Андрей обещал сделать все, что сможет (но что он сможет, он фельдшер, у него под другое руки заточены), на втором этаже надо вставить окно, вывести розетки, поклеить обои. Но Лоле все равно нравилось здесь и не хотелось уезжать в городскую квартиру. На даче какой-никакой простор – не так давит на сердце.
– Ма-ма, ма-ам! – Бу подлетела к ней, ластясь, как влюбленный слоненок. В школе дочь врезала кулаком кому-то, кто учил ее правильно любить родину («А я дралась потому, что меня дразнили толстой! – подумала Лола. – Да уж, времена изменились»). Лола пообещала классной руководительнице Бу, что проведет беседу с дочерью, и стала думать о том, как оформить домашнее обучение. – Ма-ам, смотри, – Бу тыкала ноготком в планшет. – У девочки дома живет ворона! Настоящая ворона, представляешь?
– Ну ничего себе! Настоящая ворона! И правда!
– Она разговаривает! Знает несколько слов! Представляешь! Эта девочка, с вороной, собирает деньги для нее. Они беженцы! В Болгарии! Представляешь, так и ехали из Украины с вороной! Я бы тоже перевела им денег, но ведь нельзя от нас? Ты же не разрешишь?
– Не разрешу.
– Мам, ну неужели нельзя на ворону?!
– Не получится. Заблокировано все. Правда.
Лола обняла и поцеловала дочь в щеку. Здесь, на даче, Бу перестала краситься и пахла по-детски: сладостью и мылом. Носик у нее был коротковат и вздернут, отчего казалось, что она совсем маленькая.
– Тут, у нас, тоже полно ворон, Бу.
Недавно Лола увидела за окном ворону, сидящую на ветке дерева. Лола хотела открыть форточку для проветривания, но передумала: вспомнилась дурная примета – если птица влетит в дом, это к смерти. Поэтому Лола стояла у окна и молча смотрела на ворону, которая смотрела на нее в ответ черным блестящим глазом. Умным, внимательным. Из прошлого донеслось: «Я ворона, я ворона, на-на-на». И Лола впервые за много лет пожалела, что когда-то ее покинула магическая сила; и все, что теперь ей оставалось, это повторять, обращая всю себя в одну огромную просьбу: «Уходи! Уходи! Уходи! Не тронь мою семью!»
Об этом Лола не стала говорить дочери, просто еще раз прошептав:
– …полно ворон, Бу.[10]
Никита знал, что Лу не любит сладкое, но иногда прикидывался незнающим: брал и ей, и себе по порции мороженого или какой-то другой сладости, а потом, когда Лу отказывалась, радостно съедал все. Он догадывался, что Лу прекрасно понимает эту его хитрость, но подыгрывает ему, и от этого любил ее еще сильнее.
