После ужина Полина мыла на кухне посуду (мать всегда ругала ее за то, что она льет слишком много средства для мытья посуды, чтоб раковина была полна пены) и пела:
– Для любви не названа цена…
Отчим ел суп. Мама готовила невкусно, и он всегда был недоволен, когда ел. Обычно он ругался себе под нос, но тут ел тихо.
– Полька… хм-м-м… – пробормотал он. – Ох и выросла… девка!..
Вошла мать.
– Простудишься!
Она быстро сняла с плеч кофту, вязаную, колючую, и накинула на Полину, как на огонь. Та засмеялась:
– Не надо, ма! – но не стала скидывать кофту, чтоб не злить мать.
Все красивые. Вот и мать хороша, несмотря на возраст (не зря у Полины столько отчимов сменилось). Только глаза у матери тревожные, как будто ей все время страшно. Щеки впалые – у нее многих зубов нет – что-то добавляют такое… трагическое. И серьги эти идут ей, с маленькими камешками, нервно поблескивающими.
– Марш уроки делать! Сама домою! Развела тут болото!
– Белый шиповник, страсти виновник…
– И не пой! Поздно уже! Иди!
Считай, взашей Полину из кухни вытолкала. То «ты ничем матери не помогаешь, лентяйка», то вот это. А, пусть ее. Выходя, Полина поймала на себе взгляд отчима. У него были невероятно красивые и страшные глаза, а к губе прилипла полоска капусты.
Большая красивая любовь была главной Олесиной мечтой.
Иногда она так крепко задумывалась об этом, что забывала обо всем на свете: и вода из ванны текла через край, и рука на диктанте выписывала бессмысленные крючки и петли, и фраза обрывалась и вместо слов с губ слетал глубокий неопределенный вздох – не тот вздох, каким школьник встречает лишнее упражнение в домашнем задании («Ну куда столько?!»), а вздох томления и ожидания поцелуев, объятий и огромных букетов роз, осыпанных капельками утренней росы.
Олеся знала, что ее мало кто воспринимал всерьез – невысокую, на пару сантиметров выше Лу (и то только потому, что Лу сутулилась), худенькую девочку в школьной форме (приходилось носить из-за безденежья). Олеся мечтала о туфлях на высоченных шпильках, о дорогой косметике и духах – они окутают ее властным запахом женщины, ради которой мужчины совершают подвиги. В реальности от нее пахло дешевым стиральным порошком. А еще к ней всегда обращались «девочка»: «Девочка, ты за проезд передавала?» или «Во-он, видите девочку в розовой дубленке? Я за ней занимала!» Это было так унизительно, что Олеся старалась испепелить взглядом любого, кто так говорил – чего старшие, конечно, не замечали. Одна только Нелли Артамоновна звала ее «юная леди», что ситуацию немного скрашивало, но отнюдь не исправляло.
Той весной произошло то, чего Олеся так долго ждала. Субботнее майское утро – вдвойне счастье – уроков не задано, потому что почти конец года, на улице свет и цветение. Олеся проснулась от того, что громко, на всю квартиру звонил телефон. Она не спешила вставать, обычно к телефону подходила мать, часто она грубо отшвыривала Олесю от телефона, когда та хотела взять трубку. Тот, кто первым подходил к телефону, был кем-то вроде главы семьи, и мать не хотела терять этот статус. А может, она боялась, что там, в трубке, прозвучит чей-то особенный голос, голос, которому Олеся сможет все рассказать о матери – о ее пьянстве, о пощечинах и подзатыльниках, о ночевках непонятно где… Никакого такого голоса никогда не раздавалось в трубке, но мать все равно стремилась завладеть ей первая, и, если Олеся лезла под руку, то могла и схлопотать. Но в то утро телефон звонил и звонил, а мать все не шла и не шла, поэтому Олеся проснулась, встала и поплелась в коридор, на ходу соображая: матери нет со вчерашнего вечера, значит, где-то запила и, наверное, вернется то ли в воскресенье, то ли в понедельник.
– Алло, – сказала Олеся в трубку сонным, а оттого не совсем своим голосом. – Я вас слушаю.
– Ой, простите, девушка… кажется, я ошибся, – ответил мужской голос на той стороне трубки. – Это ведь не квартира Ивановых?
– Нет, это другая квартира.
– Простите.
– Ничего страшного. – Олеся старалась вести себя как можно взрослее. – Вы, наверное, перепутали цифры. По какому номеру вы звоните?
Мужчина назвал номер. Олеся назвала свой. Возникла пауза. Олеся хотела было положить трубку, но голос на другой стороне вдруг спросил:
– Простите, а у вас идет дождь?
Олеся отошла от телефонной тумбы на всю длину шнура и выглянула в окно. Деревья стояли мокрые, но небо сияло чистотой, хоть в рекламе стирального порошка используй.
– Нет. Уже закончился.
– Спасибо, девушка. У вас очень красивый голос, – сказал незнакомец и положил трубку.
