Ее счастье было таким огромным и таким невыразимым, что она не смогла усидеть дома: вышла на улицу и, кажется, бродила несколько часов по району, не разбирая дороги. Как будто сама судьба вздохнула – и Олеся полетела, как белоснежный лепесток, закружилась в вихрях воздуха, который нес ее – она знала, знала! – к великой любви. «Меня переполняло предвкушение чуда, хотя я и не знала, что стало тому причиной», – так сказала бы она об этом Нелли Артамоновне, но в тот момент едва ли подобрала бы слова: в голове клубился золотой дым.
Она вернулась домой обессиленная и ужасно голодная и неожиданно наткнулась на мать, которую не ждала раньше завтрашнего дня. Та была мертвецки пьяна и спала в комнате на кровати. Из-за мерзкого запаха пришлось открыть форточку. Даже это не испортило Олесе настроения, она оставила мать спать, перекусила парой кусков хлеба и пошла в школу.
Возможно, тот день погас бы, оставшись в памяти только короткой вспышкой ушедшей в никуда радости, если б после уроков не случилась потасовка: Олег и Сашка, как всегда, донимали Влада Яковлева, мелкого лопоухого дурачка, но в этот раз они прицепились еще и к Полине Красноперекопской, его соседке по парте. Честно говоря, Полина с Владом сами виноваты – довыделывались: сочиняли какие-то дурацкие стишки. Влад получил несколько затрещин, а Полина («Вульгарная особа, но что взять с деревенщины: они там, на Балбесовке, даже огороды сажают», – так сказала бы Олеся Нелли Артамоновне) попала под раздачу иначе: ее рюкзак Сашка и Олег принялись пинать по всему коридору второго этажа. «Такие низменные развлечения в духе нашего класса», – вновь мысленно отметила Олеся в стиле своей пожилой приятельницы. Конфликт утрясся бы сам собой, если б не вмешательство Сергея Герасимова, который подхватил извалянный в пыли рюкзак и протянул его Полине. А та взяла его и – внезапно – покраснела. Она влюбилась! Никто, кажется, не заметил этого, но Олеся мгновенно поняла: к ним пришла любовь!
К ним – а не к ней!
Она хотела бы ошибаться, но оказалась права. Уже в понедельник Олеська заметила, как они переглядывались, как перебрасывались записочками, как улыбалась Полина, как равнодушно слушала шутки своего дружка Яковлева. Олеся перестала обращать внимание на учителей, на учебу, на других одноклассников, включая Лу, впрочем, всегда тихую и неприметную. Олеся оказалась в мире, где все было черно-белым, кроме двух цветных фигур – Его и Ее. По странному стечению обстоятельств она очутилась там, где полагалось быть только им двоим. И чем дольше это длилось, тем больнее было Олесе.
Любовь пришла не к ней. Ее предвкушение оказалось самообманом.
Она как была, так и осталась маленькой, худой, некрасивой девочкой, которую никто никогда не полюбит.
То лето стало летом ее отчаяния. Отчаяния, которого никто не заметил. «Постыдно позволять кому-то видеть, что твое сердце разбито», – сказала бы она Нелли Артамоновне.
Когда Полина начала встречаться с Сережей, Лоле стало совсем грустно. Раньше, когда они возвращались из школы вдвоем, Лола рассказывала Полине всякое: про то, что Олеська вообще никого не ценит и не уважает, кроме себя самой, даже свою подружайку Лу; про то, как мама метнула в телевизор тарелку с супом, когда президент что-то не то сказал; про то, что было бы здорово, если бы в магазине продавали бабочек, которых можно было расписывать вручную и отпускать… хотя, конечно, все писали бы всякое гадкое, поэтому это такая себе идея. Однажды Полина сказала:
– А тебе не кажется иногда, когда мы говорим, что это два великих писателя беседуют?
Лола ответила:
– Да ну!..
Полина засмеялась. Шел очень мелкий дождик, почти не ощутимый, у них обеих намокли волосы, у Полины завилась кудряшка у лба. Лола посмотрела на нее, а потом почему-то смутилась и стала смотреть на фонарь у подъезда. Этот фонарь был похож на строгого доброго учителя, которого у них не было. (То есть теперь был – фонарь отлично справлялся с его ролью.)
Лола сказала Полине то, чего никому никогда не собиралась говорить:
– Я верю, что мой ребенок будет великим человеком. Когда он будет.
– Так и будет.
– Это будет девочка. Должно быть больше великих девочек.
В тот момент для Лолы не было никого важнее Полины, которая легонько сбила с кончика ее носа каплю – и снова засмеялась; кудряшка у ее лба засмеялась тоже. Лола хотела поцеловать эту кудряшку, но что-то ее удержало. Фонарь стоял, дождь моросил – и каждая капелька казалась искоркой, крошечной, но живой – потому что светилась.
А через две недели, когда плаксивая погода сменилась сухой и выдержанной, Полина начала встречаться с Сережей. Он стал провожать ее, а точнее – шел вместе с ними все три квартала от школы до остановки автобуса, на котором Полина ехала домой. Большую часть дороги Лола шла с ними, мрачно размышляя, какой Сергей бесячий – высоченный, лохматый, с белесыми бровями и ресницами и редкими зубами, прямо-таки жившими под девизом «в этой жизни каждый сам за себя». Полина говорила:
– Правда, у Сергея волосы очень красивые? Волнистые, светлые…
