Лола пожала плечами с таким видом, что ей-то, дескать, все равно, кого там будет привораживать Олеська.
– Хорошо. Сейчас я вам все расскажу…
Чтоб раздобыть все необходимое для ритуала, на следующий день девчонки предприняли вылазку в соседний поселок – купить в церкви свечи (требовались именно церковные!).
Вечером, когда все было готово (ух, страшновато!), Лола сказала, что она продиктует текст заговора, девочки запишут его на бумажки, потом каждая проткнет палец иглой, капнет кровью на свою бумажку и сожжет ее на свече.
Лола начала диктовать – протяжным, низким голосом, нараспев:
– Призываю, призываю тебя, сила… сила страсти, сила огня…
У Лу по всему телу забегали мурашки и противно завибрировало в горле сдавленным смехом.
– …тьма, возьми, за руку приведи… тут пишем имя того, кого привораживаем…
И тут Лу поняла, что не знает. Не знает, кого писать. Сперва она думала, что напишет Влада, с которым они как-то играли в шахматы на физкультуре, но сейчас стало понятно, что он ей совсем не нравится: вспомнилась его кривоватая ухмылочка и как у него по-дурацки дергается правое ухо… И Лу написала первое, что пришло в голову: Тырбырпыр Гырдын, а потом задумалась и зачем-то дописала: Абувырович.
– Луизка, что ты там строчишь? – Подняв голову, Лу встретилась взглядом с Красноперекопской. Она беззаботно улыбалась, на лоб ей падала тонкая рыжеватая прядка. – Имя, фамилию, отчество, год рождения?
Лу промолчала. Все по команде проткнули пальцы иголками, а Олеська зачем-то полоснула по запястью лезвием – крови-и было! Пришлось перевязать ей руку, а потом отмывать следы преступления с пола и со стола.
Бумажки сожгли на свечах. Когда обрывок, на котором Лу написала свою тырбырпырщину, догорел, у нее камень с души упал: никто не узнает о ее позоре. Тырбырпыр Гырдын, ужас, что за бред?! Решала бы лучше свои задачи!
– А я приворожила физрука! – заявила Красноперекопская, как только они включили свет. – Вот это будет смехота, да?!
– Мы же договорились! – прикрикнула на нее Олеська. – Полина, ты…
– Вы можете ничего не рассказывать! – Полина бухнулась на кровать и взялась за свой тетрис. – Ваши амуры – ваше дело. Лолке подходит Владик, надеюсь, она его написала…
Лола никак не отреагировала, достала из тумбочки шоколадку и принялась есть.
– Снег пошел. – Олеська подошла к окну и отодвинула занавеску криво перебинтованной рукой (кровь медленно просачивалась сквозь бинты). – Последний снег в этом году, наверное.
– Да, – прошептала Лу. – И правда, последний.
– Красиво как… Земля в ночной сорочке, в рваных кружевах…
Лу хотела что-то сказать, но не придумала. У нее немного кружилась голова и горели щеки. Наверное, она заболела. Ночью ей снилось, что кто-то ходит по комнате, между кроватями, стоит у изголовья, смотрит на нее как-то долго, пронзительно и тоскливо, так что у нее начинает сосать под ложечкой, а потом вздыхает тяжело и обреченно.
– Лу, Лу… – Олеська растолкала ее посреди ночи. – Тихо, только молчи!
Белое лицо, ровная челка до бровей, темные глаза, глядящие страшно и перепуганно одновременно.
– Лу, я приворожила Серегу Герасимова…
– А я… одного из нашего двора… ты его не знаешь… Славу… думаешь, это… сработает?
– У меня: да, – твердо сказала Олеся и улыбнулась. – Спи, Лу, пусть тебе приснится твой Слава.
Потом оказалось, что Серега ходит во сне. Некоторые девочки спускались к парням на первый этаж, хотя воспитка ловила таких дерзких и ругалась. Лу туда не ходила: ей было неловко смотреть на бедного Серегу, ставшего всеобщим посмешищем. Через пару дней Лу поняла, что заболевает, только непонятно чем. Она не температурила, но у нее постоянно болела голова, а точнее… все время что-то мешало, необъяснимо. Олеська сказала:
– Лу, чего ты все время дергаешь шеей и косишься влево?
– Спина болит… – наврала Лу, сама не понимая, что за ерунда происходит: кажется, что слева кто-то стоит.
Математика и физика совсем забуксовали. Иногда, когда Лу лежала в кровати, ей казалось, что кто-то касается то ее руки, то ноги – очень легко, но все же ощутимо. Лу просыпалась посреди ночи и смотрела во тьму, долго, внимательно, не видя ничего, но ощущая на себе ответный взгляд.
Через неделю ее отпустили с уроков: отвечая у доски стихотворение, Лу сломалась. Ее как будто замкнуло: повторяла, как заевшая пластинка: «Я вам пишу, чего же боле? боле? боле? боле?»
Лу пришла в палату, легла на кровать и уставилась в потолок, белый как смерть.
– Физрук хлопнул меня по попе! – Вихрь по фамилии Красноперекопская влетел в комнату.
– Нашла чем гордиться! – Олеська вошла вслед за ней.
Лу смотрела, как она расстегивает дубленку, и думала: «…а я умираю».
– Лу, ты как?
Она выдавила из себя:
– Ничего.
