Уходящие из города полностью

Вначале были телефонные звонки на домашний номер. Олеся брала трубку – из нее доносился детский плач. В первый раз это ее напугало: похоже на фильм ужасов, в них маленькие дети всегда средоточие зла (что, в принципе, недалеко от истины), потом только раздражало – что за дурацкая шутка? В тот день она пошла к матери – где-то раз в месяц Олеся тратила целый день на уборку ее квартиры, которая все больше напоминала помойку. Конечно, средства позволяли вызвать клининг, но Олесю охватывал жгучий стыд при мысли, что это увидит кто-то посторонний. От прежней аккуратности матери не осталось и следа: алкоголизм никогда не останавливается, поглощая личность, и мать уже превратилась в жалкий огрызок самой себя. Иногда она не узнавала дочь, а иногда спрашивала что-то типа: «Ой, Лесенька, а чего ж ты с мужем не придешь? Как там его зовут? Меня спрашивают, а я и не знаю!» Олеся ничего не рассказывала матери о своей жизни, потому что… касаться грязи руками не так постыдно, как касаться словами таких, как мать. Не давайте святыни псам, как верно сказано в Библии (неверно там тоже многое сказано, но сейчас не об этом; Олеся не верила в бога и в церкви была только раз – в одну из годовщин смерти Нелли Артамоновны – поставила свечку за упокой ее души).

Пока Олеся драила дом и выносила мусор, чертов детский плач, выползший с утра из телефонной трубки, преследовал ее, как будто среди всего этого беспорядка, грязного тряпья и пустых бутылок, прятался младенец, который плакал и плакал. Мать ни с того ни с сего брякнула:

– Лесенька, детка, когда уже внуков приведешь?

Олеся так посмотрела на нее, что услышала звук ломающейся скорлупы, а мать, как раздавленное яйцо, стекла лужей и замолчала. Младенец больше не плакал, а Олеська подхватила мешки с мусором и понесла на помойку.

Но звонки продолжались. Иногда днем, иногда ночью. Будили Яна. Злили ее.

А потом… Олесе захотелось сварить борщ. Ее привлекали сложные задачи. На плите стояла кастрюля, в которой варилось мясо (если честно, она терпеть не могла запах варящегося мяса, почему-то сразу лезли в голову мысли о голоде и человечине), Олеся чистила картофель. Завибрировал мобильник.

Сообщение с незнакомого номера: «Я беременна от Яна. Аборт делать не буду. Скоро он узнает. Как ты думаешь, кого он выберет?»

Буквы запрыгали перед глазами. Сердце задергалось, как связанная по рукам и ногам пленница. И по закону жанра послышался звук открывающейся двери.

– Лесь! Ты что это, кашеваришь?

– Да.

– Господи, а это что? Как ты умудрилась?

Она полоснула себя ножом по руке – неожиданно глубоко, неожиданно больно. Она просто не хотела, чтоб он узнал. Не узнал, что она плачет из-за него.

Нет идеальных мужчин. Есть идеальные лжецы.

– Господи боже, зачем ты вообще полезла на кухню? Это же не твое! Теперь придется в травмпункт с тобой ехать, тут же швы накладывать надо!..

Кровь, кровь… Травмпункт? Зачем? Ей надо к ведьме.

К настоящей такой ведьме, у которой на спине сидит бес, а у ног – черный кот, по столу разложены карты, с потолка свисают пучки трав, от запаха которых першит в горле, а в очаге варится зелье, бурча от недовольства.

– Чего ты хочешь? – спросит ведьма, не спрашивая.

– Убить ребенка, – ответит она, не отвечая. – Я хочу, чтобы одна женщина убила своего ребенка.

И ведьма улыбнется, зная, что это невозможно, ибо нет того ребенка, которого она хочет убить, нет его, нет, нет, нет, где бы она его ни искала: под диваном, под одеялом, среди бутылок, в мусорном ведре. Нет его, потому что он вырос, потому что это – Олеся.

Она имеет право поплакать, она ранена; прежде чем она уйдет, она имеет право поплакать.

Лоле нравилось быть матерью – в ней было достаточно любви и жажды жизни, чтоб утопить целый город, то есть как раз столько, сколько нужно для воспитания одной маленькой девочки.

Иногда Лола думала, что Бу, пожалуй, вырастет слишком избалованной. Будет вредная девка, норовистая – еще не родившись, начала командовать. Была крошечным комочком у нее внутри – и командовала. Сперва едва ощутимо, а потом так вообще разошлась. Лола ей: «Эй, что это ты себе позволяешь?», а она такая: «Я не эй, я девочка и хочу, чтоб ты нюхала бензин». И Лола просила папу принести ей тряпку, смоченную в бензине. Во время беременности ее прямо перло от этого запаха.

А уж когда родилась Бу, так пошло-поехало. Орет и орет. По врачам затаскали, сперва по обычным, потом по платным. Диагноз: здоровая девочка. Просто орет – такой характер. С этим характером ее и пришлось полюбить. Справились все: Лола, мама и папа – последний так вообще ее обожал, Лола даже немножко ревновала.