Она убрала одежду, лежавшую на одеяле, и достала из шкафа чистые простыни. Но я не стала перестилать постель. Не захотела. Сегодня вечером я была избавлена от необходимости помогать Лили раздеваться, натягивать на нее ночную рубашку, расчесывать ей волосы и разговаривать с ней, лежащей в постели, пока ее не одолеет сон. Мне это занятие казалось приятным — казалось до тех пор, пока я не увидела, как она поднялась со своего инвалидного кресла и стала ходить. В этот момент приятное стало отвратительным. Ей не нужно было обманывать меня ради того, чтобы я стала делать то, что делала для нее.
Утром погода была пасмурная, и сквозь тучи лишь время от времени пробивались лучи солнца. Меня разбудил лай Дона. Затем я услышала, как Вероника ругает его, заставляя замолчать. Пахло кофе. Окно выходило в небольшой сад, и прямо перед ним я увидела скрюченную герань и розовые кусты, которые весной покроются цветами. На письменном столе лежали книги, тетради и большая записная книжка в кожаной обложке. Она была вся исписана какими-то адресами, цифрами и множеством комментариев. Если бы в этой комнате немного навести порядок, она стала бы очень уютной. Я пошла в ванную и заглянула по пути в супружескую спальню. Кровать там была расстелена, на ней лежали штаны отца, и холодом из этой комнаты уже не веяло. Ванная была свободна. Я быстренько приняла душ, чтобы не занимать ее долго. Мне не было известно, который сейчас час. Наверное, между восемью и девятью часами. Я воспользовалась шампунем Вероники и ее гелем, а вот намазать ее кремом тело не решилась и ограничилась лицом. Потом я вытерлась самым сухим из всех имеющихся здесь полотенец, завернулась в него же и, надеясь ни на кого не натолкнуться, прошмыгнула по коридору в свою комнату. Мне вспомнилась моя ванная с выстроенными на стеклянной полочке в длинный ряд флаконами духов и всевозможными диффузорами для фена. Вероника использовала фен всего лишь с одним диффузором, возможности которого были весьма ограничены.
Я надела ту же самую одежду. Придется сказать Веронике, что мне не удалось прихватить с собой ни одного евро. Мне было стыдно, что я стану для нее обузой.
Душ придал мне бодрости. Как ни странно, хотя на душе у меня лежал тяжелый камень, ночью я спала как убитая. Я всю жизнь переживала за свое будущее, вкалывала в магазине, который должен был стать моим будущим, и вот теперь, когда это мое будущее было безвозвратно потеряно, я чувствовала себя хорошо.
Я пошла в кухню, надеясь, что там не окажется отца. К счастью, в кухне была только Вероника. Она с радостным видом пожелала мне доброго утра и показала, где находятся чашки, где — чурро, где — пирожные, а где — кофе с молоком. Еще она спросила, хорошо ли я спала. Я ответила, что чувствую себя очень хорошо — без единого евро в кармане и без будущего, но все же очень хорошо.
— Ты все еще думаешь, что ты сумасшедшая? — спросила Вероника.
Пути назад уже не было. Мы все теперь стали причастны к этому делу. А вдруг я ошиблась? Вдруг мама решила остановиться, потому что поняла, что пошла не той дорогой? Впрочем, Лаура уже была совершеннолетней и сама могла решать, как ей поступить, а я всего лишь раскрыла ей глаза на кое-какие неувязочки, имеющиеся в ее жизни. Кроме того, когда мы добудем соответствующие доказательства, все наши сомнения развеются.
Отец меня приятно удивил. Мама вполне могла бы им гордиться. Он привез Лауру к нам домой и тем самым спас от когтей Лили и Греты, а к тому же специально работал в тот день допоздна, чтобы не смущать ее своим присутствием. Еще он принес пирожные, а на следующее утро — все с той же целью — ушел на работу очень рано. Когда же мы остались вечером перед телевизором втроем, он обнял нас с Анхелем и сказал, что не может понять, почему такому заурядному человеку, как он, столь сильно повезло и судьба даровала ему детей с такой огромной душой. Он сказал, что всегда с нетерпением ждал момента, когда можно будет вернуться с работы домой и увидеться с нами. Ему пришлось снять свои очки и протереть их краешком рубашки, потому что они затуманились. Он сказал, что иногда подводил Бетти и что она его иногда не понимала, однако она всегда была и будет для него самой лучшей в мире женщиной. Он сказал, что был очень глуп. Ни мне, ни Анхелю не хотелось слушать подобные откровения, и мы собрались было встать и пойти спать, но он удержал нас и сказал, что никому не позволит относиться к Лауре без должного уважения.
На наше счастье, отца прервал зазвонивший телефон. Мы переглянулись, засомневавшись, нужно ли снимать трубку. Стрелки часов показывали одиннадцать вечера, и нам отнюдь не хотелось столкнуться сегодня еще с какими-то проблемами. Трубку снял отец.
— Привет, Анна. Да, все хорошо. Да, конечно, время идет быстро… Уже очень поздно, а завтра мне рано вставать. Я тебе очень благодарен, но лучше в другой день.
Наглость Анны, похоже, не имела границ. Мне стало очень интересно, что скажет по поводу ее звонка отец.
