Пока мы готовили спагетти с соусом, буквально кишащим калориями, и салат, я с большой тревогой размышляла о том, что произойдет, когда приедет мой предполагаемый отец. Мне казалось, что такого напряженного момента я не выдержу. Я чувствовала себя довольно легко в общении с Вероникой и Анхелем, а вот таксист сильно меня смущал. Я не знала, о чем с ним разговаривать. Один из моих больших недостатков заключается в том, что я не умею вести себя естественно и непринужденно. Мне приходилось заранее обдумывать, что я буду говорить, и всё новое действовало на меня парализующе. Когда я была маленькой, Лили приходилось заставлять меня первой здороваться с людьми и рассказывать им, как идут дела у меня в школе, но при этом она постоянно твердила мне, чтобы я ничего никому не рассказывала о нашей семье и о том, что происходит у нас дома. Сейчас я с болью об этом вспоминала. В глубине души я всегда знала, что моя жизнь может стать довольно горькой, если я не буду поступать так, как хочет Лили.
Вероника ни о чем меня не спросила. Она, включив музыку, что-то мурлыкала себе под нос. Она сказала, чтобы я приправила салат так, как мне самой хочется. Потом она поставила в холодильник несколько банок пива и нарезала буханку хлеба ломтиками. Окинув взглядом хлеб и пиво, она сказала, что мне не нужно пытаться отучиться от своих привычек и предпочтений.
— Ешь то, что тебе нравится, — сказала она. — Мы вообще-то немного примитивные.
Их и меня разделяли миллионы километров жизни. Хотя у нас, возможно, были одинаковые гены, наши вкусы и наше прошлое были разными.
— Через некоторое время после того, как ты убежала из дому, они все — все те, которых я знаю, — поехали тебя искать, — сказала Вероника.
Мне очень хотелось бы узнать, вернулись ли они уже домой и что сейчас делает Лили. Представить себе, что сейчас делает мама — наверное, правильнее было бы называть ее Гретой, — было намного проще: она, видимо, сейчас зажигает свечи в своих «владениях», чтобы прилечь на подушки и расслабиться. А может, расслабляется с Ларри. Грета жила сегодняшним днем и никогда не планировала далеко наперед — кроме тех случаев, когда собиралась поехать в Таиланд.
— Не знаю, все ли у меня в порядке с головой.
Вероника прекратила вытирать стол тряпкой и уставилась на меня.
— Если ты — сумасшедшая, то тогда и я тоже сумасшедшая, и мама, наверное, такой была. Но мы, по крайней мере, не буйные и не представляем ни для кого опасности. Мы не держим никого взаперти и не заставляем глотать таблетки.
— Я не уверена в том, что они по своей воле держали меня взаперти, — сказала я. — Это было требование психиатра.
— Хм! — усмехнулась Вероника. — Чертов психиатр! Я его знаю — доктор Монтальво. Он говорил, что если я буду тебя искать, то не выйду из состояния улитки.
Мне доктор Монтальво тоже говорил что-то насчет состояния улитки, но я об этом умолчала. Меня больше заинтересовало то, что Вероника говорила о своей матери в прошедшем времени. Все свидетельствовало о том, что она уже умерла и что искать меня начала именно она. Я не стала спрашивать об этом Веронику, потому это наверняка было связано с тягостными воспоминаниями.
— Сейчас будем ужинать, — сказала Вероника. — Папа сегодня придет поздно. Пожалуйста, позови Анхеля. Он в комнате, что в конце коридора.
Я почувствовала облегчение, узнав, что не придется встречаться со своим предполагаемым отцом прямо сейчас и, соответственно, не придется прямо сейчас разговаривать с ним о том, что я, возможно, его дочь. Я предпочла бы, чтобы все это оказалось ошибкой, чтобы мы с Вероникой стали лучшими в мире подругами, чтобы Лили больше не давала мне никаких таблеток и чтобы Грета продолжала считаться моей матерью. Лили и Грета, конечно, не были идеальными как бабушка и как мама, но такие уж они мне достались и именно такими я их любила. Кроме того, я не знала, как мне вести себя по отношению к отцу, потому что у меня никогда не было отца.
