— Откроем ее, когда Бетти вернется из больницы, — сказал он.
Затем мы поговорили о том, какой хороший человек эта Анна, медленно — без особого аппетита — поглощая приготовленный ею ужин (хотя и следовало признать, что салат был великолепным, а гамбургер — мягким и сочным). Анна принесла также какой-то дорогой уксус в очень красивой бутылочке, внутри которой виднелась веточка тимьяна, и оставила ее в кухне. Когда я смотрела на эту бутылочку, меня почему-то охватывали противоречивые чувства.
Я обычно ходила навестить маму или в полдень, когда клиенты обедали дома либо в офисе (в зависимости от того, где протекала днем их жизнь), или рано утром — чтобы поговорить с врачами. Мне день за днем приходилось подниматься и спускаться на эскалаторах в метро и подниматься и спускаться в лифтах. Мама как-то раз сказала, что я стала стройнее и красивее. «Все идет хорошо, мама», — ответила я. Почему я сказала ей, что все идет хорошо? Все шло так, как шло, — и не более того. Отец навещал маму в конце рабочего дня — то в восемь часов вечера, то в девять. И получалось, что маму навещают каждый день два раза. А теперь, когда к нам добавилась Анна, — три. Однако мы с отцом не рассказали Анне, в какое время каждый из нас приходит в больницу, а потому получилось так, что через два или три дня после того, как она приготовила нам ужин, отец столкнулся с ней в больнице, и они поехали вместе на его такси к нам домой. Когда домой пришла я, отец, сидя на веранде, пил какой-то аперитив, а Анна приправляла салат дорогим уксусом и накладывала в тарелки удивительно вкусно пахнущие спагетти (мама никогда не добавляла к спагетти ничего ароматного), причем использовала для этого изящные кухонные щипцы, которые я в нашей кухне никогда раньше не видела.
— Ты пришла вовремя, — сказала Анна. — По-моему, Бетти стало лучше. Или тебе так не показалось?
Нет, мне так не показалось. Она выглядела так же, как и раньше. Я, вместо того чтобы продолжить разговор о матери, начатый Анной, спросила у нее о Гусе. Гус был единственным живым существом, которое у нас тесно ассоциировалось с ней. У нее не было детей, у нее не было мужа. Как-то раз она упомянула о каком-то брате, который, она вроде бы сказала, жил за границей, в Индонезии.
— Я не могла взять Гуса с собой в больницу. Я погуляю с ним, когда вернусь домой.
Приглашать ее поужинать с нами не было необходимости: в этот раз это воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Анна принесла с собой еще одну бутылку вина, которую она открыла еще до того, как мы успели что-то возразить. Мы с отцом с досадой переглянулись. Одно дело, если отец выпьет две или три банки пива, и совсем другое, если мы станем распивать большущую бутылку вина, когда мама…
— Давайте, — сказала Анна, заметив, как мы переглянулись, и продолжая держать бутылку на весу, в руках. — Спагетти нужно запивать небольшим количеством вина. Если запивать водой, они собьются в желудке в ком. Бетти со мной согласилась бы.
Она начала наливать вино в бокалы, которые достала из кухонного стола. Мы пользовались этими бокалами только по большим праздникам. Подняв свой бокал до уровня глаз, она внимательно посмотрела на цвет вина и затем попробовала его. Подождав несколько секунд, она кивнула.
— Послушайте, я понимаю, что вы ее ближайшие родственники, — сказала она, — но от того, будем мы пить воду или же вино, эхокардиограмма Бетти ни капельки не изменится.
Я даже не притронулась к своему бокалу, а отец — из вежливости — лишь слегка пригубил. Никто больше ничего не сказал. Анна, опустошив свой бокал, налила себе снова. Спагетти оказались такими вкусными, что, когда я их уплетала, мне даже стало совестно. Мы не ели на веранде с тех самых пор, как мама легла в больницу. Нам еще ни разу не приходило в голову ужинать на свежем воздухе, при луне и звездах, вдыхая аромат из ближайших садов.
Мы с отцом настояли на том, чтобы убрать посуду. Анна, прислонившись к одному из столбов, закурила. Мне, с одной стороны, хотелось, чтобы она ушла и мы перестали наслаждаться жизнью в отсутствии мамы, а с другой стороны, я не хотела, чтобы она оставляла меня и отца одних, тем самым усугубляя мучающее нас чувство одиночества.
Пока отец наводил порядок в кухне и складывал тарелки в посудомоечную машину, я прислонилась к другому столбу и попросила Анну угостить меня сигаретой.
— Не знала, что ты куришь.
— Я курю очень редко, только когда нервничаю.
— А-а… Ну, в данной ситуации это вполне объяснимо. Только будь осторожна, потому что, если привыкнешь, бросить будет очень трудно.
— Я нервничаю, потому что хочу спросить тебя кое о чем, и сделать это нужно быстро: я не хочу, чтобы это услышал отец.
Мы обе посмотрели в сторону коридора.
— Ты познакомилась с моей мамой еще до того, как родилась я. Мне необходимо знать, что ты на самом деле думаешь, — только честно-пречестно… Моя сестра жива? Она умерла во время родов или не умерла?
