В кафетерии, рядом с которым я уже проходила в прошлый раз, когда направлялась в метро, я увидела мать Лауры и ее юного друга. Они сидели, взявшись за руки. Она смотрела на него зачарованным взглядом. Я зашла в кафетерий и, подойдя к стойке, заказала кофе, чтобы выпить его прямо здесь. Пока я не спеша его пила, я позвонила Росане. Для меня это было все равно что позвонить в прошлое. Едва я набрала номер, как мне захотелось, чтобы она не взяла трубку. А когда я услышала ее голос, то пожалела о том, что вообще позвонила.
Она очень обрадовалась моему звонку, потому что ей многое хотелось мне рассказать. Когда я выходила из кафетерия, мать Лауры, обхватив лицо своего парня ладонями, целовала его. Официант наблюдал за ними краем глаза, я — тоже. Мы оба испытывали чувство зависти, потому что ни мне, ни ему никто не кружил голову.
Росана пригласила меня встретиться в университете, на ее факультете. Она училась на факультете журналистики, была уполномоченным представителем своего курса и участвовала в различных собраниях. Ее вдруг стала очень интересовать политика, и она уже даже знала имена и фамилии всех министров. Голос у нее был зычный, как у меня, и официант в кафетерии отчетливо слышал его среди голосов, раздающихся нестройным хором возле стойки бара. Я даже не знала, кто из нас двоих научил другого бороться подобным образом за свои интересы в толпе людей — она меня или я ее. Как бы там ни было, переорать мы с ней могли кого угодно.
Благодаря тому, что ей очень многое хотелось мне рассказать, мне ей рассказывать почти ничего не пришлось. Она частенько ходила одна в кинотеатр «Фильмотека» и, перед тем как начнется фильм, что-нибудь ела и пила, читая книгу. Ей нравилось то, что она сейчас делала. Она занималась в читальном зале библиотеки и примкнула к группе очень активных студентов. Она говорила, что ей даже не верится, как много событий произошло за столь короткое время. Летом она собиралась отправиться с представителями какой-то общественной организации в Кению. Она сменила контактные линзы на очки с широкими дужками и уже не красила волосы в светло-русый цвет. Мне вспомнилось, как она сидела в старшем классе на уроках философии и ничегошеньки не понимала. Ей казался ужасно скучным учитель, который постоянно повторял, что все, что нас ждет в будущем, будет тем лучше, чем лучше будем мы сами. Мне нравилось слушать его рассуждения о жизни, но он, наверное, был неправ: то, что происходило сейчас в моей жизни, отнюдь не было лучшим по сравнению с тем, что происходило в ней раньше. Впрочем, у Росаны все было как раз наоборот. Возможно, потому, что она сейчас была лучше, чем раньше, а я — нет.
Росана, исчерпав весь запас информации о себе, спросила, что я могу ей рассказать про себя. Я посмотрела на часы. Мне уже пора было идти. Я сказала, что у меня все хорошо и что у меня не так много хлопот, как у нее. Росана поинтересовалась моим расписанием занятий. Ей хотелось как-нибудь встретиться со мной на моем факультете. Мы, по ее мнению, могли бы заниматься вместе. Я в свое время не стала признаваться Росане, что не поступила в университет, потому что она могла как-нибудь позвонить мне домой, попасть на маму, разговориться с ней и проболтаться. Мне также не хотелось сильно отличаться теперь от нее: мы ведь раньше были так похожи! Она сказала, что во второй половине дня у нее нет занятий, поэтому мы можем сходить в кино. Я ответила, что сходим, но в какой-нибудь другой день. Я не могла позволить себе тратить два часа на пребывание в каком-то там темном зале, когда у меня дома больная мать, а в том обувном магазине — Лаура, и обе представляют собой проблему, которую нужно как-то решать. Наши с Росаной жизненные пути разошлись гораздо дальше, чем она могла себе представить.
Я была уверена, что Лаура все еще в обувном магазине. Ее тощей мамочке, похоже, не очень-то хотелось тратить свое время на то, чтобы продавать что-то каким-то там японцам. В конце концов, ее дочь молода и у нее вся жизнь впереди, так что покрутить романы с мужчинами она еще успеет. Для нее же, уже немолодой женщины, это был, возможно, последний роман, последняя возможность почувствовать себя женщиной, ее последний шанс, ее последнее увлечение. Ей ведь было уже лет шестьдесят — может, чуть меньше, может, даже чуть больше. Ее внешность не позволяла понять, насколько хорошо или плохо она сохранилась. Ходила она, во всяком случае, с изящной легкостью — такими же большими и быстрыми шагами, как и ее парень.
