Иногда в магазине был слышен доносившийся с верхнего этажа скрип инвалидного кресла на колесах. Мы жили втроем там, над обувным магазином, в большой старинной квартире, которую следовало бы капитально переделать, чтобы в ней стало светлее. Однако данная задача была невыполнима: моя бабушка считала, что ее ковры, светильники и темную мебель трогать нельзя, что они — своего рода музейные экспонаты. В последнее время мне приходилось делать над собой немалое усилие, чтобы не прийти в уныние, когда я заходила в эту квартиру и видела все эти «древности» и свою бабушку в инвалидном кресле. Она была женщиной очень плотного телосложения, и мне приходилось попотеть, когда я помогала ей вставать с постели и одеваться. Она страдала от артроза коленных суставов и старческих недомоганий. Меня она любила до безумия. Ее очень трудно было уговорить отправиться на прогулку на улицу с кем-нибудь, кроме меня. А еще она отказывалась ложиться спать, пока я не вернусь домой. Ей не хотелось, чтобы я начала жить самостоятельно до того, как она умрет, и приходила в ужас от одной только мысли о том, что не сможет видеть меня каждый день. «Умереть» — это было одним из наиболее часто повторяемых ею слов с тех пор, как ее начали мучить боли. Я постоянно прилагала усилия к тому, чтобы ее подбодрить и выбить подобные идеи из ее седой головы.
Я пожертвовала бы чем угодно ради того, чтобы моя бабушка снова стала такой, какой была раньше — в те времена, когда забирала меня из школы, прекрасно могла ходить и разговаривала с учителями таким же певучим голосом, каким говорила мне: «Лаура, причеши меня, мы пойдем на прогулку».
Никто не мог устоять перед ее голосом. Она, казалось, не говорила, а пела. Почему он казался таким приятным? Он был бархатистым, мелодичным, жизнерадостным — даже тогда, когда она была серьезной или сердилась. Это был ее природный дар. В те времена, когда она сама заведовала нашим магазином, товаров продавалось вдвое больше, чем сейчас, потому что ей удавалось создавать у каждого покупателя иллюзию, что таким голосом она разговаривает только с ним. Ей еще тогда начали подкрашивать в парикмахерской густые седые волосы, чтобы придать им голубой оттенок, и ее шевелюра стала похожа на августовское облако. Она обычно носила белые брюки и белые кофточки и вообще одевалась в белое, чтобы никто не смог ни сглазить ее, ни навести на нее порчу. Я привыкла к тому, что она всегда в белом. Другого цвета в ее внешности были только драгоценности: золотые серьги, кольца и ожерелья с изумрудами и бриллиантами, — которые мне предстояло унаследовать, потому ее дочь, моя мать, носила только серебро. Примерно год назад бабушка заболела, и нам с мамой пришлось взять управление магазином на себя. Точнее говоря, весь груз ответственности лег практически на одну меня.
Все называли мою бабушку Лили. Ее так называли даже мы с мамой — ее дочь и ее внучка. Теперь наряду с голосом ее характерным признаком стал скрип колес инвалидного кресла, и поэтому, где бы бабушка ни находилась, она не оставалась незамеченной: вокруг нее всегда собиралось несколько симпатизирующих ей людей, которые почти не обращали внимания ни на мою маму, ни на меня. Мама к этому уже давно привыкла. Она научилась жить в каком-то другом мире, в котором не было Лили.
В семь часов я жестом показала маме, что уже ухожу. Мне не хотелось опаздывать в хореографическое училище. Мама без особого желания общалась с молодой парочкой, примерявшей все подряд модели обуви, одну за другой. Я воспользовалась ситуацией, чтобы быстренько зайти в подсобное помещение и взять там свою сумку. При этом я старалась не встречаться взглядом с мамой, чтобы она не попросила меня побыть в магазине еще немного. Мама терпеть не могла наш обувной магазин, особенно — надоедливых клиентов, которые сами не знают, что им нужно. Она сейчас, наверное, изнывала от желания пойти в подсобное помещение или на улицу и выкурить сигарету «Мальборо». Лили уже не раз говорила, что наступит момент, когда мне придется справляться с магазином одной, потому что от ее дочери нет никакого толку. Меня иногда раздражало, что Лили так сурова по отношению к своей дочери. Она забывала, что ее дочь — это мама, которую мне надлежит уважать, как никого другого… Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула воздух с запахом влажной земли, принесенным ветром откуда-то издалека. Этот запах был таким сильным, что у меня едва не закружилась голова. Прохожие шли, наполовину отвернувшись в сторону и придерживая руками все, что ветер мог вырвать у них и унести прочь. Белые навесы над витринами на первых этажах домов раздувались так, что казалось: дома вот-вот взмоют в воздух. Было слышно, как ветер гуляет между трубами жилых домов, завывая, всхлипывая и свистя. Я подумала, что сегодня устрою проверку навыков и умений учениц. Я давала уроки балета девочкам от шести до двенадцати лет, и все мои преподавательские надежды возлагались на Саманту, самую старшую из учениц.
