Кислота бурлит у меня в желудке, и я ничего так не хочу, как блевануть. Мы являемся свидетелями преступления. И я не уверена, что я или Лира сможем его остановить.
Я слышу только бормотание, ничего больше. Только приглушенный шепот и звук кулака одного из них, соединяющегося с его костями. Это сводит с ума, насколько силен удар. Отсюда я особенно хорошо слышу, как ломается его челюсть.
Это похоже на игру в ожидание.
Мы должны бежать? Ждать, пока они закончат?
Мы с Лирой сидим здесь. Прижавшись друг к другу внутри мавзолея, напрягая зрение, чтобы смотреть на этот ужас. Они бьют его. Снова и снова. Ни пощады, ни сочувствия. Только безудержная ярость и сила.
Этот человек, которого придется опознавать по зубам, потому что его лицо стало настолько неузнаваемым, стонет. Но он не молит о своей жизни, он просто ее отдает. Когда они делают паузу, возможно, чтобы задать вопрос, и он не отвечает то, что они хотят, раздается еще один удар по лицу.
На этот раз пауза немного дольше, их внимание полностью сосредоточено на нем. Секунду спустя я слышу шипение существ, которые больше всего ассоциируются с дьяволом. Один из них, тот, что пониже ростом, бросает на парня мешок с разноцветными, склизкими змеями. Они извиваются и обвиваются вокруг его тела, и я никогда не слышала такого ужаса, как сейчас.
Это не просто крик страха. Он в ужасе. Это травмирует его на всю жизнь. Воспоминание о том, как змеи двигались по его коже, шипели и впивались в него. Этот звук врывается из его легких и проносится по лесу.
Я хватаю Лиру за руку, бесшумно направляясь от открытых ворот налево от мавзолея. Мы держимся от них на расстоянии, но все равно направляемся в сторону школы.
Нам нужна помощь. Нам нужно убираться оттуда, пока нас не поймали.
Мы крадемся неторопливо, каждый листик под нашими ботинками, заставляет нас приостанавливаться, задерживать дыхание, чтобы убедиться, что они не услышали, а затем продолжаем двигаться дальше. Это почти больно. Как сильно я напрягаюсь всем телом. Как стараюсь быть осторожной, чтобы не издать ни звука.
Челюсть болит от сжатия, а голова пульсирует от того, что в ней бурлит кровь.
— Брайар, это нож? — нервно шепчет Лира.
Я поворачиваюсь лицом к группе злодеев, хотя пытаюсь не обращать на них внимания, надеясь, что если это сделаю, то давление в моей груди ослабнет.
Один из них хватает мужчину за волосы и волочет его перед всеми, как жертвенного ягненка. Его шея открыта свету, кадык, покрытый каплями крови, торчит наружу, так как они держат его голову откинутой. Выставляя на всеобщее обозрение.
Я задерживаю дыхание.
Я, как в замедленной съемке, вижу, как фигура в капюшоне поднимает клинок, который на мгновение поблескивает в свете луны. Мое дыхание повисает в воздухе, секунды, кажется, тянутся часами.
Нож проходит по трахее мужчины, и густая багровая жидкость начинает вытекать, как из плотины, которая только что открыла свои шлюзы. Пытаясь выжить, он подносит обе руки к шее, пытаясь удержать давление, чтобы предотвратить потерю крови, но это бесполезно.
Он булькает, выпуская изо рта еще больше крови, борясь за свою жизнь. Она вытекает и вытекает. Последние мгновения жизни покидают его тело.
Кровь заливает всю его одежду, вытекая из него с неестественной скоростью, и остановить ее просто невозможно.
Я подношу руку ко рту, пальцы дрожат на коже, а в глазах собираются обжигающе горячие слезы. Они падают сами по себе, и я не собираюсь их останавливать. Страх окутывает меня. В отличие от тени, которая просто идет следом, страх пропитывает мое тело. Инфекция, которая распространяется в течение миллисекунд. Он поглощает каждую клеточку, каждую мысль, каждую мимолетную надежду, пока между мной и саваном ничего не остается.
Только тьма.
Внутри меня появляется еще кое-что. Если бы меня спросили об этом моменте через годы, может, через часы, я бы не знала, что ответить. Потому что я как бы вне собственного тела.
Моя человечность обрывает все связи с моей душой. Я не чувствую угрызений совести. Ни печали. Ни боли. Как будто мой мозг приказал моему телу полностью прекратить чувствовать. Его единственная цель теперь вытащить меня отсюда живой.
Сделав шаг вперед, я хватаю Лиру за руку и тащу ее в сторону кампуса, но наталкиваюсь на ее сопротивление.
— О… н, он ме… мертв, — бормочет она. — Действительно, мертв. Как будто действительно, действительно…
Ее глаза стекленеют. Одержимые чем-то, что удерживает ее на месте, чем-то, что заставляет ее смотреть. Если бы меня там не было, я бы боялась, что она останется здесь, наблюдая за ними, пока они не уйдут.
— Мертв, Лира. Я знаю. А теперь пойдем, нам нужно выбраться отсюда, пожалуйста. — Я умоляюще дергаю ее за руку.
Дрожь в моем голосе, должно быть, пробуждает ее, и она, наконец, отводит взгляд от сцены и возвращается ко мне. Она кивает, увидев мое лицо, и мы обе начинаем ускорять шаг к выходу.
Я позволяю Лире идти впереди меня, потому что она знает дорогу лучше меня, но без фонариков это просто игра в угадайку.
