— У него крыло сломано, — пояснил Эрвин, подошедший следом. Аккуратно завернув птенца в платок, он протянул притихший от страха комочек мне. Я помедлила, памятуя давно усвоенную науку. Но поняла, что утки уже не вернутся за этим беднягой.
Рыжего утенка по моему требованию пришлось посмотреть целителям. Они срастили ему крылышко. Но остальные птицы на рыжика внимания не обращали, а он… легко научившись плавать, отказывался летать. Я провела немало времени, уговаривая его хотя бы попробовать. Эрвин предлагал выбросить его из окошка — этажом ниже, чем обычно располагались утиные гнезда. Но даже на это я не решилась.
И птенец навсегда остался в дворцовом саду. С приходом холодов он перебирался в зимний сад. Эрвин звал его Рыжим Трусишкой. А я — когда была особенно зла на линезского принца — называла селезня, в которого превратился утенок, — Тилем. Конечно, когда была уверена, что никто не мог этого слышать.
С селезнем Тилем я могла поговорить спокойно, без насмешек и криков.
Не хотелось признавать, но я скучала по таким разговорам. А с линезским принцем мы уже давно не говорили по-человечески. Забавно… с уткой оказалось общаться куда проще.
Стоило мне сесть, как в камышах завозилось, и вскоре к лавочке выбрался рыжий селезень. Он подходил сначала с опаской, а потом резво побежал навстречу, приветственно крякнув. Я не могла не улыбнуться.
— Здравствуйте, ваше садовое высочество. Простите, не принесла ни кусочка сладкой булочки. В следующий раз обязательно прихвачу для вас угощение.
Рыжий Трусишка крякнул разочарованно, но все равно подошел и вспрыгнул на лавочку, неловко расправив крылья. Вот и все, на что он способен.
— Должна заметить, у вас грязные лапы, — сообщила я. — Совсем вы тут одичали…
Селезень виновато попятился бочком. Была у него и такая привычка… он вообще вел себя странновато, как будто пытался повторять за людьми. От этого казалось, что, услышав мой упрек, он устыдился.
Я вздохнула. А вот от линезского принца признания вины не дождешься. Ведет себя отвратительно, а достается почему-то мне. Я сама не заметила, как начала жаловаться вслух:
— Он всегда, всегда старается меня задеть! Представляешь, он схватил меня за руку! Даже не испросил разрешения. А если бы кто-то увидел? Совершенно не следит за этикетом, не знает манер!
— Мерзавец!
— Как он собирается править, когда его отца не станет? — тут я замолчала, слишком страшно прозвучали эти слова. Не могу представить, как должно быть тяжело Тилю… — Раз дела обстоят так, почему он не остался дома, рядом с отцом? Я его не понимаю, — вздохнула я. — Все время дает повод для слухов. Его скоро перестанут уважать и соседи, и собственные подчиненные. Разве так должен поступать будущий король?
Вспомнив о королевском долге, я вспомнила и о том, что должна была исполнить собственный долг. Папа ведь наказывал мне поговорить с Тилем. А я, вместо того чтобы принести извинения за бестактность, наговорила гадостей. Заслуженно, следует признать.
Но сейчас я думала не о том, что поспорила с линезским принцем, а о том, что снова огорчу папу… И то, что Тиль испортил дело, вовсе меня не оправдывало. Мне не следовало уподобляться… В конце концов, я принцесса Рольвена!
Но Тиль! Почти напал на меня в моем собственном дворце! Есть правила гостеприимства, которые запрещают скверно обращаться с гостями. Но что, если гость ведет себя как захватчик?
— Он так на меня смотрел! — пожаловалась я. — Напугал до дрожи! И как только никто не видит, какой он на самом деле! Ведь наверняка что-то задумал. Терина Брана о чем-то просил, а тот хоть и явился во дворец поговорить с ним, но выбрал такое время, когда мало кто может их застать… Да еще привлек к делам Ланса. Как он посмел?! Ведь если Ланс окажется виновен, это бросит тень и на Эрвина тоже!.. И как после этого с ним разговаривать?
— Полагаешь, Эрвин настолько легковерен, что дал бы втянуть себя в какие-то темные дела?
— Нет, конечно… но… если Тиль ничего не скрывает, почему не рассказал мне об отце?
Да! Ведь Эрвин все знает, и родители… Это никак не вязалось с мыслями о заговоре, зачинщиком которого может быть Тиль. Но почему-то огорчало меня не меньше.
— Быть может потому, что ты не спрашивала? — вкрадчиво предположил мой собеседник и я с визгом соскочила со скамейки. Селезень, недоуменно крякнув, шарахнулся в сторону, расправив крылья. Подпрыгнул, но взлететь даже не попытался. Впрочем, возможно, он просто не пожелал бросить меня в столь щекотливой ситуации.
Ведь селезень не умеет разговаривать. Так что и отвечал мне вовсе не он.
Я уставилась на линезского принца, стоявшего в каком-то шаге от скамейки. Так тихо подкрался, я не почувствовала опасности! И селезень не насторожился. Хотя он относится с недоверием к чужакам. А таковыми для него были все, кроме меня и брата. Хотя меня рыжий селезень любил все же больше, к Эрвину даже выходил не всегда.
— Ты! — выдохнула я. — Что здесь…
Подслушивал! Он подслушивал! Подло, низко, недостойно! Во дворце моей семьи — он следил за мной!
