Тиль ушел, а я все еще не могла поверить в произошедшее. Так со мной разговаривать, подумать только!
И это его заявление по поводу Вилиры!
Мне, конечно, не стоило преждевременно говорить о намерениях принца Руата… Но Тиль не болтлив, вряд ли он создаст неловкую ситуацию. Тем более, несмотря на бахвальство, он все равно не останется на Первый зимний бал.
Но неужели он настолько циничен, что способен еще говорить о браке с герцогиней Рален? Я была возмущена до глубины души. И на этой самой глубине тлела боль. Вилиру я знаю с самого детства, она могла бы быть мне сестрой. Вывод у меня был один: Тиль потому и упомянул о возможном браке с герцогиней, чтобы огорчить меня и напугать ее.
Я так злилась, что не сразу заметила странное поведение селезня. Рыжий Трусишка пятился к камышам, поглядывая на меня, потом возвращался, переступал перепончатыми лапками и снова отходил, но словно спохватывался и не забирался в камыши.
— Ваше высочество! — воскликнула я, прозревая. Рыжий Трусишка неубедительно крякнул. Мол: нет-нет-нет, ничего необычного в его поведении нет, и не следует заострять на этом внимание…
Но я уже поняла, что он что-то прячет. Раздражение заставило меня действовать решительно. Нахмурившись, я сделала несколько шагов к камышам, едва не запнувшись о селезня: он взволнованно забегал вперед, пытаясь то ли нырнуть в заросли раньше меня, то ли перегородить мне дорогу. Тяпнуть меня за пятку было бы в высшей степени недостойно — потому подобных выходок Рыжий Трусишка себе не позволял. Он ведь все-таки был дворцовой уткой!
Я на ходу подхватила его под упитанное брюшко, и селезень умильно гукнул, положив голову мне на плечо. Смотрел он на меня с такой мольбой, что меня внезапно разобрал смех, смешивавшийся с сочувствием к бедной птице.
— Ничего-ничего, — сказала я, стараясь сохранять строгость. Папа всегда говорил с придворными спокойно, но повышая голоса, и действовало это безотказно. — Раз уж вы совершили постыдный проступок, должны понести ответственность. Это будет достойно и позволит вам не уронить чести…
Селезень послушно затих. Ах, если бы с линезским принцем было так же просто объясниться! Но ведь его терпеть невозможно! Только и делает, что язвит и высмеивает меня… Я вздохнула и успокаивающе погладила Рыжего Трусишку. Затем заглянула в камыши, отодвинув мешавшиеся растения свободной рукой…
И удивленно замерла.
В зарослях скрывалось уютное гнездо, которое когда-то сделали для селезня мы с Эрвином, чтобы хоть как-то компенсировать ему утраченную заботу семьи. Правда, брат склонялся к тому, что Рыжий Трусишка вошел в возраст полета, а значит повзрослел и должен учиться сам заботиться о себе. Но мне он взрослым тогда вовсе не казался. Несчастный, отринутый утиным сообществом малыш… и Эрвин сдался и сплел из гибких веток нечто, напоминающее большую плоскую корзину, а я укрепила ее магией пространства. Гнездо на протяжении нескольких лет оставалось неизменным, не разрушалось и не гнило из-за близости к воде. Рыжий Трусишка лишь таскал в свое жилище мягкие лепестки и траву…
Порой в гнезде обнаруживались самые неожиданные вещи. Оловянный солдатик из коллекции Эрвина (хотя брат утверждал, что уже давно не играет в игрушки), несколько колец и перстней, которые со временем разобрали придворные, часть подметки чьего-то сапога и даже кружевная подвязка. Непонятно, как последний предмет мог оказаться среди трофеев Рыжего Трусишки, и никто из придворных дам не сознался, что потерял столь пикантную деталь своего туалета.
Короче говоря, селезень иногда проявлял повадки сороки и стаскивал в гнездо разные блестяшки. Я уже давно привыкла к его странному поведению…
Но сегодня ему удалось меня удивить.
В гнезде обнаружился круглый медальон из темного дерева с искуснейшей гравировкой — кошачьей мордой. По этой морде сразу чувствовалось, что кот хитер и крайне доволен собой! Он ухмылялся и жмурил один глаз. Открытый глаз коту заменял ограненный драгоценный камень — ярко-зеленая шпинель. Работа была великолепной! Я могла различить отдельные шерстинки на лохматой кошачьей макушке. Казалось, самодовольный зверь только что вышел победителем из драки…
Это был амулет Тиля. Фишка кота для игры в «Графского кота и мышей». Она приносила своему владельцу удачу. Правда, не в игре — так утверждал Тиль. Он никогда и не использовал фишку в игре, но всегда держал при себе.
Когда я впервые увидела эту вещицу, была восхищена. Настолько, что захотела себе точно такую же. Я спросила Тиля, откуда у него волшебная фишка, а тот улыбнулся… до сих пор помню ту его улыбку, она мне совсем не понравилась. Тиль сказал, что амулет подарил хороший друг. Но называть его имя отказался. Как-то небрежно перевел разговор на другую тему, рассказал что-то веселое, я и не вспомнила, что так и не добилась своего до тех пор, пока не наступило время отправляться спать. И после Тиль всегда уходил от попыток повторить разговор. Лишь раз, по случайной оговорке, я поняла, что этот «лучший друг» — женщина.
