"Как раз, когда был принят закон против магии времени", — пронеслось у меня в голове. Но разом помрачневший Альвет, конечно, имел в виду другое.
— И когда пропал король Сельван?
Альвет кивнул.
— Да… тогда мы подозревали заговор и участие в нем Дингара. Но ничего доказать не удалось, пойманные шпионы об исчезновении Сельвана не знали ничего.
Я вовсе не хотела сочувствовать Версу, но невольно подумала, что ему довелось пережить. Уж наверняка Альвет не подразумевал, что со шпионами мирно побеседовали за кувшином вина… Плантаго не похож на человека, которого легко запугать и выложить все тайны… Не с его упрямством.
Историю о дингарских шпионах я, разумеется, знала. Поймали сразу троих. Имен тогда не называли. Но вся столица гудела. Шутка ли: впервые в истории Рольвена король бесследно исчез… Говорили, что с Дингаром будет война. Но обошлось. Страны примирились, и поспешно взошедший на престол Альвет Первый в знак доброй воли повелел выслать всех заключенных дингарцев на родину. Выходит, один все же остался. А куда бы он делся с печатью? Ее ведь нельзя снять. По крайней мере, так говорят о королевских печатях.
— Плантаго был единственным магом, — сказал Альвет и, словно извиняясь, добавил: — Мы не знали, что и думать. Я желал вернуть Сельвана любой ценой…
Мне оставалось лишь кивнуть.
Не удивительно, что в Версе так мало любви к людям. Но все равно непонятно, почему он так ополчился на ведьм… Или на самом деле ему все равно — ведьмы или маги, он всех скопом ненавидит?
Должно быть, у него остался кто-то там, в Дингаре…
— Я действовал поспешно, — задумчиво произнес король. Он имел полное право покарать шпиона… Но, должно быть, осознание совершенной ошибки и упущенного времени, угнетали его. Тела короля Сельвана так и не разыскали. Но то, что корона Рольвена — магический артефакт, разумеется — приняла Альвета, говорило само за себя. Ходили слухи, что сам Альвет и сжил брата со свету. Они происходили от разных матерей и не жили в согласии. А первый противник короля — ближайший претендент на престол. Это все знают. Поговаривали также, что сам Сельван намеревался обезопасить себя от покушений со стороны Альвета и сослать его в дальний храм послушником… Так не гнетет ли юного короля вина за убийство Сельвана? Корона оказалась тяжелей, чем он предполагал и…
О чем я вообще думаю?
Не знаю, зачем я пошла его искать. Если бы Верс пропал из моей жизни так же внезапно, как и появился, я была бы только рада. Или нет? Исчезни он сейчас, и я навсегда осталась бы связана страхом: а вдруг он когда-нибудь вернется, чтобы выполнить угрозу? Это было бы в духе Верса.
С какой стати я размечталась, что Плантаго куда-то там пропадет? Он нашелся довольно легко, стоило заглянуть на конюшню. Кучера там не нашлось: то ли Верс его отослал, то ли староста предоставил ему угол где-то в избе. Верс полулежал на куче соломы, глядя в небо, усеянное звездами. Очень странная в своей романтичности картина.
Верс дернулся при моем появлении. В полутьме сверкнули звериной желтизной глаза, мне показалось, я заметила, как рука Плантаго потянулась к поясу. Всегда готов схватиться за оружие? Маг, тем более боевой, сплел бы защитное заклинание. А ему пришлось менять привычки?..
Верс остановил движение и как-то неловко скособочился, отставив левую руку в сторону…
Мне внезапно передалось беспокойство Его Величества по поводу состояния Плантаго.
— Пошла вон!
А нет, показалось. С чего мне беспокоиться о человеке, желающем мне смерти? Должно быть, я отправилась за ним потому, что расценила слова короля как завуалированный приказ.
— Что с твоими руками? — спросила я.
— Ты оглохла? Вон пошла! — с ненавистью повторил Верс. Но я уже подошла и уловила исходящее от него ощущение жара и липкого, сладковатого бессилия.
— Верс… — я склонилась над ним.
— Не прикасайся! — почти звериное рычание заставило меня замереть. Да кем он меня представляет?! Я разозлилась и едва не пропустила тихий, тщательно сдерживаемый выдох сквозь стиснутые зубы.
Ах, так, значит?
Не обращая внимания на полубезумную ярость, с которой он стремился меня в чем-то обвинить, я коснулась лба Верса. Плантаго зарычал и дернулся, но вяло. Как выяснилось, сейчас он не мог мне ничего противопоставить. Ну, или, по крайней мере — не успел. Если пациент сопротивляется, первое дело лекаря — успокоить и убедить, что бояться нечего.
Вряд ли Версу было страшно. Хотя кто знает, о чем думает бывший шпион во вражеской стране…
Я сделала то, что могла: изменила его ощущения. Напомнила о том, что есть другие чувства, кроме ненависти. У меня действительно неплохо получалось вызывать в людях радость. Но в Тальмере я применяла эту способность только к Терину, чтобы не привлекать к себе внимания. «Радовательницей» меня прозвали покупатели в лавке, потому что им просто нравились сладости.
Я почувствовала всплеск бешеного сопротивления, и вдруг — все пропало. Верс будто смирился.
