— Милика, Милика, — с сожалением проговорил дознаватель. — Никак не хочешь по-хорошему. Как ты не поймешь, что для тебя осталась последняя возможность? Просто сознайся сама, это облегчит твою участь. Думаешь, мне хочется отдать тебя палачам и потом смотреть, как они ломают тебе кости, портят такое красивое тело…
— Так не отдавайте, — прошептала я, хоть и понимала, что это снова игра.
— Без твоего признания я бессилен… Думаешь, выдержишь? — снова сочувствие, от которого становится только хуже. Мне даже думать не хотелось над вопросом дознавателя.
Разумеется, не выдержу. Боюсь боли. Даже слышать о пытках жутко.
Дознаватель лгал. На самом деле, выхода не было. Что бы я ни сделала сейчас — меня это не спасет. Буду настаивать на том, что невиновна — решат, что я запираюсь. «Упорствую» — так ведь дознаватель записал в своих бумагах? Значит, пытки… и я все равно признаюсь в несовершенных преступлениях. И дальше — казнь. Может, не такая болезненная, как пытки, но все равно…
Не хочу.
Не хочу!!
Пусть все это будет не про меня…
— Милика? — голос дознавателя стал печальным. — Ты вынуждаешь меня…
— Это вы, — возразила я. — Вы меня вынуждаете. Но я ничего…
— Ложь! — неожиданно жестко прервали меня. — Согласно королевскому указу от сентября девятьсот двадцать первого года, любые проявления магии замены жизненного пути и магии времени является противоестественным, а умышленное применение такой магии — преступным. Не должно играть чужими жизнями и тем самым причинять людям страдания…
А мне, выходит, причинять страдания можно?
— Я не применяла такой магии! — выдохнула я.
Дознаватель покачал головой.
— А что же такой слабенький довод, Милика? Надо было сказать другое. Что указ был принят Ее Величеством королевой в период регентства. Я бы ответил, что, приняв корону, наш король в своей мудрости не отменил сего документа… А мы сразу к главному перешли, выходит? Что же, раз мы уже выяснили, что ты лжешь, признавайся, скольких людей ты лишила жизни, используя свой проклятый дар? Мы ведь все тут знаем, что для продления жизни одного человека ты только и можешь, что забрать ее у другого. Никакое это ни чудо, а самое настоящее преступление. Ну? Сколько на твоей совести загубленных жизней?!
— Ни одной! — я не сразу заметила, что повысила голос по примеру дознавателя. — Никого я не убивала! А вы? Вы здесь…
— Мы сейчас о тебе говорим, — оборвал дознаватель. — И о твоих делах. Может, ты и права. Не убивала. Только играла с чужими жизнями. А умирали эти глупцы сами. Что же… думаешь, это тебя оправдывает?
— Вы меня совсем не слушаете, — устало сказала я.
Дознаватель ответил не менее утомленным взглядом.
— Очень жаль, — сказал он. — Такое красивое тело… мне действительно жаль, Милика. Если ты призналась, я бы мог не допустить этого, но…
Тут он кивнул стражнику, все еще стоявшему сбоку от меня.
Меня тут же схватили и рывком стащили со стула, он опрокинулся, да и мне не дали устоять на ногах — стражник просто поволок меня к двери. Там присоединился и второй, они подхватили меня под руки с двух сторон и я все же смогла худо-бедно переставлять ноги, а не волочиться кулем по полу.
Меня вели по коридору, но не обратно в камеру, наш путь завершился куда быстрее, перед закрытой дверью. Один из стражников пинком распахнул ее, и меня втолкнули в темноту, я лишь чудом не упала. Через несколько ударов сердца помещение осветилось — кто-то внес факел.
У дальней стены обнаружилась громоздкая деревянная конструкция: лавка и деревянные колеса-валы с веревками… Неподалеку замечалось ведро с металлическими прутьями и жаровня… и еще какие-то инструменты, приспособления. Я вдруг стала туго соображать и все никак не могла понять, для чего это все. Меня подтащили к деревянной перекладине с закрепленной к ней длинной веревкой. Один стражник заломил мне руки за спину, второй — связал повыше локтей… Потом усадили меня на пол и стали неспешно привязывать к ногам груз.
Я все еще ничего не понимала. В голове был туман.
Дознаватель стоял рядом и наблюдал за происходящим. Наконец, мы встретились взглядами.
— Сколько людей ты убила, Милика Альмер? — спросил он, наконец. — Все равно тебе не скрыть своих злодеяний!
А у меня не только соображение отнялось, связная речь — и та не давалась. Я лишь бормотала что-то невнятное, умоляла, сама не знаю, о чем.
— Скольким людям ты сломала жизни своим черным колдовством?! — требовал дознаватель. Я помотала головой, по щекам катились слезы.
— Плохо, Милика! Очень плохо!
Потом веревка начала натягиваться, выворачивая мне руки. Я заорала, забилась в панике…
И потеряла сознание.
В себя я пришла в камере. Я лежала на полу, у стены и сорочка по-прежнему была насквозь сырая. Меня посетило безумное ощущение, будто время повернуло вспять и за мной, на самом деле, еще просто не приходили. Вот-вот распахнется дверь, явятся стражники, чтобы отвести меня на допрос. И все начнется заново.
Я осторожно пошевелилась. Руки болели, но, по крайней мере, не были вывихнуты или сломаны…
Все уже случилось.
