– Ваш дом последний. Все отказали. Я-то ничего, на улице перекантуюсь. Но вот детки… им надобно обсохнуть и отдохнуть хоть самую малость… Пожалуйста! Пожалейте детей! Прошу вас!
Вглядевшись в наши истощенные бледные лица, хозяйка пробормотала:
– Много вас тут таких шастает… Житья никакого… Ладно, иди за мной. Для начала в бане отогреетесь. Потом что-нибудь придумаю.
Эта баня и спасла нас. Как же приятно было вновь оказаться в тепле!
– Вон, держи, – бросив на лавку какую-то одежду, проговорила женщина. – От моих деток осталось. Думала, для внуков оставлю, но не пригодятся уж.
– Почему? – спросила мама и тут же осеклась.
– Нету касатиков моих, убили, изверги, – смахнув набежавшую слезу, не сразу отозвалась хозяйка. – Повесили за партизанщину. А им всего-то по четырнадцать годочков было…
– Ох, простите…
– Да что уж… не вернуть уж моих соколиков… Иди в дом. Там возле печи я место для ребят приготовила. Сама на полати невдалеке ляжешь, чтоб присматривать за ребятней. Не шумите там, – погрозила она нам пальцем, сомкнув брови на переносице. – Не озорничать! Поняли?
Мы, разомлев от горячего пара, послушно закивали головами. Надев сухую одежду, мы прошли в дом вслед за хозяйкой. Нам в нос ударил тошнотворный запах немытых тел. Я поморщилась.
– Мамочка, а нам обязательно тут оставаться? – тихо спросила я. – Тут так дурно пахнет.
– Доченька, потерпи, – приобняв меня, ответила мама. – На улице у нас нет шансов выжить. Ночи еще стоят морозные.
– Я есть хосю, – захныкала Варя.
– Милая, у нас нет ничего. Погоди немного! Утром я что-нибудь придумаю.
– Тише вы, – шикнула на нас хозяйка. – Разбудите всех… вон, клади их сюда… А вы, пострелята, спать немедля!.. Нате!
Она протянула два крошечных кусочка колотого сахара. Запихнув его за щеку, мы принялись медленно сосать его, желая растянуть удовольствие. Какое же это было наслаждение!
Я не помню, как мы заснули. Проснулись ближе к полудню от криков надзирателей:
– Выходить! Всем выходить!.. Быстро, быстро! Через два часа всем быть на главной площади Гдова. За невыполнение приказа – расстрел.
С отчаянной мольбой мама обратилась к хозяйке, хлопотавшей возле дверей:
– Еды… дайте нам, пожалуйста, немного еды. Мы не ели уже трое суток. Дети не дойдут до города. Пожалуйста!
– Ишь, какая шустрая, – проворчала женщина. – Тебе палец в рот не клади… по локоть откусишь! Так и думала, не следовало тебя и твоих голодранцев привечать. Знаешь, сколько тут таких ртов? Ты глянь вокруг-то! Вона, целая толпа голодных и изможденных людей. Как накормить-то всех? Откуда еды взять, коли подлецы последнее отобрали?
Хозяйка хлопнула дверью и ушла. Мама обняла нас и тихо заплакала, приготовившись к неминучей смерти. Зачем куда-то идти, раз мы все равно по дороге умрем? Зачем мучиться? Лучше сразу… В отличие от сестры я тоже понимала, что приближается конец. Сил идти просто не было. От голода кружилась голова и подкашивались ноги.
Жалость к себе и страх за родных переполняли мое сердце и разрывали его на части. Видя мамино отчаяние, я хотела что-то сказать, подбодрить ее, но вместо этого из моего горла вылетал какой-то бессвязный лепет. Я то и дело тормошила ее, приговаривая:
– Мамочка, не надо… не надо, мамочка. Не плачь… мамочка, не умирай… пожалуйста… не умирай!
Застав такую картину, хозяйка растерялась.
– Свалились на мою голову, – пробормотала она смущенно. – Нечего на жалость давить… Все равно ничего не дам!
Мама гордо выпрямилась.
– Я не прошу подаяния. Вот, возьмите. Больше мне нечего вам предложить. Остальное немцы отобрали.
Она достала из укромного местечка сверточек и бережно развернула его. В нем оказалось обручальное кольцо; все, что осталось нам от отца, погибшего в первый месяц войны. Я часто видела, как мама смотрит на него со слезами на глазах, как что-то шепчет, целуя. Я знала, как оно дорого ей, но тем не менее мама, чтобы накормить нас, решилась расстаться с ним.
Взяв кольцо и повертев его в руке, женщина хмыкнула и удалилась. Вскоре она появилась, неся в руках две буханки хлеба, шмат сала и четыре яйца. От такого изобилия у меня закружилась голова, и я села на лавку. Накормив и напоив нас кипятком, хозяйка сказала:
– Во дворе стоят сани, можешь взять их.
– Я не могу.
– Можешь… не для тебя стараюсь, для детей. Малышка не дойдет сама, а на руках ее нести… еще уронишь по пути. Да и старшенькая на ногах еле стоит. А до города идти и идти… Ладно, давайте, собирайтесь.
Благословив нас, женщина с тоской поглядела нам вслед.
– Бедные вы, бедные. В чем душа-то теплится? Эх, не дойти вам. Мои-то хоть в родной земле похоронены. А вы? Сгинете на чужбинушке. Никто и не узнает, где могилка… Вот судьба, так судьба.
Опустив голову и горестно вздохнув, она вернулась в дом. После войны я пыталась найти ее, чтобы отблагодарить за наше спасение, но местные жители сказали, что ее расстреляли немцы через полгода после нашего ухода из-за связи с партизанами, которых женщина поддерживала после гибели сыновей…
3