Несчастный старик, поделившийся с нами кашей, к вечеру так и не проснулся. А утром его тело куда-то унесли. И таких с каждым днем становилось все больше и больше. Люди изнывали от непосильной работы, голода, холода и ужасных условий. Особенно страдали дети. Многих, в основном малышей, рано утром куда-то уводили, а ближе к обеду, полуживых, приводили обратно. Мне потом сказала тетя Клава (так она просила ее называть), что у них брали кровь для раненых немецких солдат. Некоторые не выдерживали процедур и, обессилев, вскоре умирали. Их тельца, как и тела других умерших, уносили из барака. Куда, мне так и не сказали. Наверно, не хотели пугать. «На небе, милая. Они уже на небе», – повторяла наша соседка по бараку, оплакивая двоих младших деток, не вернувшихся после очередной «процедуры». Моя сес–тренка простудилась по дороге в лагерь и сильно кашляла. Поэтому немецкий врач, поморщившись, приказал вывести Варюшу из строя и вернуть в барак.
– Nicht geeignet!36
Как часто потом, оказавшись среди чужих людей и на враждебной территории, я слышала эту фразу, не понимая ее значения. Даже сейчас, хотя прошло уже более полувека, иногда во сне я слышу эти слова, произносимые незнакомыми людьми, рассматривающими нас, словно обезьян в клетке. Но это случится еще нескоро. До того мига нам предстояло прожить еще много страшных дней.
А пока мы приспосабливались к жизни в концлагере под Гатчиной. Взрослые работали, совсем маленькие отдавали кровь, а дети постарше ухаживали за больными: подавали воду, поправляли повязки, укутывали поплотнее. Работа, безусловно, не трудная, и все же зрелище гниющей плоти постоянно вызывало у меня тошноту. А сложнее всего было научиться делать самокрутки для курящих раненых. Их делали из сухих листьев, найденных под снегом на аэродроме. В бараке их высушивали и закручивали в то, что попадется под руку. Это еще было полбеды; самым неприятным было разжечь и раскурить. Меня то и дело выворачивало наизнанку, но отказаться, видя искаженные страданием лица умирающих, я не могла.
Много времени у меня уходило и на сестренку, которая постоянно плакала и просила есть. За работу маме выдавали по котелку жидкой похлебки два раза в день. Нам же ничего не полагалось. Разумеется, все матери, включая и нашу, почти всю пищу отдавали нам, не оставляя себе практически ничего. У кого было много детей, те не выживали, умирая целыми семьями. На моих глазах от голода умерло семь таких семей, в том числе тетя Клава и ее четверо ребят.
Так продолжалось до начала марта 1942 года…
2
Студеная пора закончилась и началась весна. А вместе с ней пришли и новые беды. Успешное наступления наших войск привело к тому, что немецкое командование приняло решение перевести гражданское население, то есть нас, подальше в тыл.
– Эй, встать! – услышали мы однажды ранним утром. – Встать! Встать!
– Чего так рано? – проворчала пожилая женщина, которая расположилась на том месте, где раньше спала тетя Клава с детьми. – Не кормят толком, ироды. Мы работаем точно проклятые с утра до ночи. А теперь еще и спать не дают. Гниды!
– Тише ты, – прошептала другая наша соседка. – Еще услышат, проблем не оберешься.
Но та в ответ только хмыкнула и продолжила ворчать себе под нос.
– Да замолчи! – многозначительно поглядев на женщину, сквозь зубы произнесла наша мама. – Из-за тебя не слышно, что надзиратель говорит.
А между тем немецкий офицер через переводчика продолжал вещать:
– …по приказу нашего фюрера было решено отправить вас в тыл. Выходить по очереди и строиться поодаль от барака. Быстро!
– Это еще чего выдумали? – ахнула соседка справа. – Да неужто словно скот погонят нас в Германию?
– Еще как погонят. Им нужна бесплатная рабочая сила. Рабы! – буркнула в ответ пожилая женщина, повязывая платок и собирая жалкие пожитки. – Но можешь успокоиться, не все «удостоятся» этой участи.
– То есть как? Кого-то отпустят?
– Ты дурна иль блаженна, понять не могу? Кто тебя отпустит? Из плена можно уйти лишь на тот свет!
– Что же нам делать? – растерянно глядя на нас, проговорила мама. – Без санок…
– Ничего, мы пойдем сами. Да, Варюша? – как можно бодрее отозвалась я.
– Дя, – кивнула головой сестричка, не понимая, о чем идет речь. – Я есть хосю!
Мама потрепала Варину щечку и прошептала:
– Потерпи, милая. Что-нибудь придумаем.
Но что можно было придумать, находясь в плену, под пристальным взглядом охраны? Сказать по правде, лишь сейчас я начинаю понимать, что чувствовала мама в те страшные дни. Господи, мамочка, дорогая, каким образом ты перенесла весь тот кошмар? Я не представляю, какой надобно было обладать силой, чтобы выжить в тех условиях, подбадривая двух малолетних детей и отдавая им все без остатка, и не сойти с ума от страха за их жизни.