На трибуну поднимается Владимир Ильич. Все замерло.
— Ленин… — пронеслось полушепотом по залу.
— Владимир Ильич!.. — раздался сильный восторженный возглас.
Кто-то крикнул громко-громко:
— Ура-а-а-а! — и бросил солдатскую шапку кверху.
Загремело, понеслось оно могучим крылом, закрутилось и полилось, запело, сливаясь с несмолкаемой бурей аплодисментов.
Ленин, заложив руки в карманы, слегка приподнял голову и пристально вглядывался в битком набитый ликовавший зал. Вглядывался, точно подсчитывал, взвешивал, определял. Да, победим вот с ними, с этими пылающими и рвущимися в бой людьми, готовыми положить жизнь свою за дело рабочего класса!..
Он уже недоволен. Машет руками, выказывает нетерпение.
«Что это вы там? Покричали, и довольно…» — говорит весь его облик.
Энергично и нетерпеливо машет рукой, даже крикнул: «Довольно!», приложив ладонь трубкой ко рту, оглянулся на президиум: что это, мол, у вас такой беспорядок здесь? И заговорил.
Все стихло, смолкло, замерло»[35].
Среди тех, кто слушал Ленина, был и Михайло Щерба. Стоя возле окна, вполоборота к залу, он имел возможность наблюдать, какое впечатление производили ленинские слова на революционных рабочих и солдат. Не сводя глаз со своего вождя, они напряженно слушали его, время от времени, как бы пьянея от счастья и возбуждения, взрывались радостным «ура!», подбрасывали вверх шапки, били в увесистые, мозолистые ладони. В эти минуты огромный зал напоминал Щербе тот девятый вал революции, о котором он мечтал, когда сидел в душном застенке коменданта Скалки, когда выступал в подполье перед рабочими, когда вел откровенные разговоры с солдатами в окопах. Таким, как раз таким представлялся ему апофеоз революции. Поначалу последний штурм вражеской твердыни, окончательная победа, а затем суровые победители, не выпуская из рук оружия, сойдутся на великое вече и вместе со своим вождем отметят победу.
Щерба не отрывал взгляда от оратора. Он слушал его, а мысли текли своим чередом. Да, ни один самый крупный мировой гений не почитался так в народе и не был столь любим, как Ленин. Вот уж истый духовный вождь своего народа!
Щерба пробовал представить собственную беседу с Владимиром Ильичем, если б ему посчастливилось с ним встретиться. Кто знает, остался бы Ленин доволен той работой, какую он, революционер Щерба, ведет у себя, на австро-германском фронте. Чувство ответственности за все, что там происходит, как бы удвоилось. Ведь при встрече с Лениным в Берне в 1914 году он добровольно согласился распространять Манифест против войны. А что конкретно, Михайло, сделал ты, чтобы приблизить революцию в Галиции?
«Ну, что мог — сделал, — оправдывался Щерба перед самим собой. — Стены саноцкой солдатской казармы могли бы немало поведать, если бы могли говорить. За то и цепи на руки заработал, и пыткам у Скалки подвергся. Да и в окопах оставил по себе кое-какой след: австрийское воинство уже не то послушное быдло, каким оно начало войну три года назад, австрийский жолнер уже кое-что кумекает, он начинает соображать, кто его подлинный враг…»
После митинга Щерба попробовал было пробиться к Ленину или хотя бы перехватить его в коридоре, но это ему не удалось. Живая людская стена загородила Михайлу дорогу.
Когда в коридоре стало чуть посвободнее и он пробился к кабинету Ленина, его встретил вооруженный рабочий. Он хоть и пробежал глазами свидетельство Красного Креста и уразумел, что перед ним солидный иностранец, однако с явным укором в голосе проговорил:
— Имели бы совесть, уважаемый! Разве не видели, как он утомлен? Дайте хоть передохнуть человеку. Нас с вами много, а он один.
Щерба не мог не признать справедливым замечание часового: пора действительно была поздняя, время перевалило далеко за полночь, и Ленину в самом деле необходимо отдохнуть перед новым трудовым днем, первым днем новой эры. Он пошел широким коридором, все еще переполненным вооруженными людьми в рабочих куртках, в серых шинелях и черных матросских бушлатах. Одни входили, другие выходили, слышались приглушенные командирские приказы, строились и куда- то спешили боевые красногвардейские отряды. Некоторые из бойцов, верно до предела утомленные недавним боем, искали себе местечка у стены либо уже клевали носом, присев на корточки, но все же не выпуская оружия из рук.
Щерба тоже подумал о ночлеге. Взглянул на карманные часы. Без пяти минут четыре, пора бы где-нибудь притулиться до утра. Он не знал ни души в этом огромном городе, ему некуда было идти в столь поздний час. Он нашел свободное местечко у высокой белой колонны, расстелил на полу две газеты, которые купил вчера на вокзале, присел, прислонился спиной к колонне. Во всем теле страшная усталость. Чего только не пережил он за последние сутки! Ощупал рукой царапину от офицерской пули. Пустяк! Могло бы кончиться куда хуже, будь офицер более метким стрелком.
