Он еще поговорил с этими людьми, а Гаури постояла возле фотоателье. Она прятала лицо в дупатту и посматривала, чтоб не шли знакомые. Потом они поехали на бирюзовой машине с серебристым лунем на капоте. Гаури положила на себя тряпку, которой покрывалось сиденье. Все прохожие смотрели вслед этой машине. Погонщики отгоняли волов и коз, босые рикши поворачивали в сторону.
Они спустились к реке. Дождь только прошел, на ступенях лежала вода. Река набухла и поднялась от муссонов, как грудь от молока. Простое светло-желтое сари Гаури отразилось в Ямуне, и овальное лицо ее отразилось в ней, как душа в душе. Чайки вспорхнули и полетели, задевая друг друга крыльями.
– Я так и не придумала тебе имя, – сказала Гаури. – Я так хотела выйти за тебя. Ты бы мог прийти в мой дом по брачному объявлению в газете. Мне бы не пришлось выходить за того, кого я не знаю. Почему ты не пришел? Не позвонил к нам домой по телефону?
– За таких, как я, не отдают девушек, сундари. Только безумец отдаст за меня свою дочь. Только полный недоумок согласится, чтоб его сестра вышла за меня.
Гаури заплакала, и слезы ее упали в Ямуну, как печаль одного сердца падает в другое.
– Моя судьба очень плохая из-за этого цвета кожи, – сказала она.
– Ты не знаешь, что такое судьба, – сказал ее знакомый, когда ветер зашевелил реку.
– Расскажу, пока снова не пошел дождь. Мы жили в Калькутте, в кварталах, которые англичане отгородили от себя парками и дорогами. Они не хотели видеть наши дома во время беззаботных прогулок. Для них наши улицы из соломы и тряпок были слишком уродливы, но мы любили их, как ребенок любит мать.
Отец работал уличным артистом, и я ходил с ним. Я был худой, никчемный ребенок, весом с коробок спичек, но ловкий, как обезьяна. Отец поднимал меня на конце длинной бамбуковой палки вверх, чтобы люди боялись: не упадет ли мальчик? Я делал вид, что срываюсь, и хватался в последний момент. Люди называли меня «мальчик-ящер» и «мальчик-змея», люди бросали деньги на разноцветный платок.
Отец носил дурацкий костюм тигра, душный и прогорклый от его пота. Он поднимал меня на палке к небесам, и бедность разделяла нас, как чужих.
Мы жили в наших уродливых улицах. Мы любили их зловонные утробы, как зародыш любит матку. Днем мы выступали в городе. Люди стали реже смотреть наши спектакли, и в воздухе гудел страх. Повсюду говорили, что война близко, что англичане запретили лодки, а рис и зерно увозят подальше от японцев. Я был ребенком, откуда мне было знать, кто такие японцы. Я думал, это насекомые, вроде саранчи, и делал вид, что срываюсь с палки на землю. Однажды я чуть не сорвался по-настоящему. Я увидел с высоты, как мертвецы идут по улице.
На них были лохмотья, а то, что мужчины и женщины всегда скрывают, болталось, как рваные тряпки. Им было все равно, они шли медленно и упрямо. На ветках рук сидели тонкие дети с раздутыми животами. Не знаю, как мертвецы несли их.
Они прибывали каждый день, истощенные до костей, оседали, словно мутная пена, возле городских свалок и мусорных баков. Они искали в них поесть и пытались бороться с собаками за очистки. Даже если бы им дали работу, они не смогли бы ее делать.
Мама и другие женщины готовили рис и чапати, раздавали людям. Наши рис и мука быстро кончились, их было не достать в городе. Мы ели кожуру тыквы, варили улиток. Ели волокнистые листья таро. Клубни таро жгли рот, сундари, но мама варила их, и мы ели. Мы жарили цветы календулы и собирали на кладбище упавшие фрукты. Казалось, призраки воруют остатки еды с тарелок, так быстро она кончалась.
Обломки людей наводнили дороги, они просили рисовой воды. В этой драгоценной воде есть крахмал. Но у нас ее не осталось. Слабый стон несся отовсюду: «Фиан, фиан, дайте нам фиан». Так у нас называют рисовую воду.
Служащие, рабочие и другие люди, у которых и так был достаток, получали еду по карточкам, но не мы. Голод сочился в наши улицы, как наводнение. Сколько могли, мы помогали тем, кто приползал в город из деревень. Потом мы не смогли помогать. Люди умирали на тротуарах Калькутты.
Только рис может согреть бенгальский живот. Риса не стало, в сезон аман[35] прошел циклон, остальное увезли ангрезы и спрятали от врагов. Ангрезы сожгли лодки, чтоб на них не приплыли японцы. Крестьяне не смогли ловить рыбу и торговать. Некоторые крестьяне брели в город, а другие – в Сундарбан. Все надеялись поесть. Они ждали еды по всем углам, хоть немного чечевицы. Птицы терзали мертвых. Ночи потеряли сон, люди думали только о рисе и больше ни о чем.
Говорили, что матери продают дочерей за тарелку пустого супа. Те, кто еще мог двигаться, воровали. Город принадлежал скелетам. Только грехи и умопомрачение, сундари, порок и желчь остались в городе.
Дни смешались в грустном котле. Мы варили в нем травы, листья и кору. Ходили с отцом выступать за еду в хорошие кварталы, но и там зрители платили мало. Мы выступали плохо, как пьяные. Один раз отец упал во время спектакля, и люди стали кричать, чтоб мы вернули плату. Те, кто еще не заплатил, не дали ничего.
