Родители отделяли мне больше еды, хотя и делить там было нечего. «Сын, наш сын, оставь сыну», – говорили они, дурея от слабости.
В улицы, отгороженные от города, чтоб не портить настроение властям, пришли болезни. Родители умерли в одну ночь. Огромные капли пота, похожие на пузыри, еще долго катились по их лицам. Они очень любили друг друга, потому и умерли вместе. Я жил два дня с ними, потом наши лачуги подожгли, чтоб болезни не разносились. Многие умерли, наши соседи и друзья, они остались лежать в домах и на земле. А кто бы отнес их? Лачуги сожгли вместе с папиной тигриной шкурой и бамбуковой палкой.
Я ушел бродить по миру. Чтобы поесть, я воровал, дрался с такими же обескровленными сиротами и все время шел вдоль железных дорог. Станции были развешены на пути, как птичьи кормушки. Я пел грустные песни, но людей почти не трогали эти песни, их сердца были слишком истерзаны.
Мне кажется, я голоден до сих пор, сундари. Я никогда не наемся.
Становилось холодней. Ноги мерзли на земле, на пятках были огромные трещины. Я не знал, куда иду. Когда я вошел в Дели, я был стар. Я вырос и знал ночь жизни. Я сел на землю и запел тоскливым голосом.
Ребята Дона нашли меня и позвали за собой. Я работал, делал все, чтобы наесться и согреться. Мне стало безразлично, какую работу выполнять, прольется чья-то кровь или нет. Я узнал Дона и полюбил его как отца. Он давал мне столько еды, гораздо больше, чем способен сожрать человек. Он давал мне крышу над головой. Я принадлежу Дону, сундари.
Гаури все время молчала и смотрела на реку. Потом она спросила:
– Что ты делаешь? Какая твоя работа?
– Ты женщина, ты слишком чистая для таких разговоров. А сейчас начинается война за золотой полумесяц.
– Что за полумесяц? – спросила Гаури, подумав о мечетях Чандни Чоук.
– Тебе нужно домой, сейчас начнется дождь. Слышишь, птицы затихли.
– Как же тебя зовут? – спросила Гаури обратной дорогой из-под тряпки.
– Родители звали меня Бимал, но теперь это имя причиняет мне боль.
– Я бы хотела, чтоб ты сложил хоть часть этой боли в мою грудь, чтобы мы жили, как муж и жена в Нилае, где не бывает грусти. Я бы была рабыней твоего счастья, я бы дула на твои стопы, выполняла бы каждый приказ! Не хочу я выходить за парня из Дехрадуна, – заплакала она. – Теперь я люблю тебя еще сильнее.
– Ну, хорошо, хорошо, я поговорю с Доном, – сказал он и погладил ее жесткие черно-синие волосы. – Только никогда не плачь при мне, сундари. Запомни, женщина, чтоб я не видел этих слез. От них ярость душит мне горло.
Дома Мамаджи изругала ее:
– Ты в Лахор ходила за нитками? Свадьба на носу, ты полдня болтаешься невесть где! Я посажу тебя дома, чтобы не собирала грязь перед церемонией.
Мамаджи была похожа на птицу майна, которая ходит по траве с грозным лицом.
Мальчик-слуга стоял возле террасы-отлы и умоляюще смотрел, надеясь увидеть Талику, пока хозяева не призывали его к работе грубым окриком. Талика охладела к мальчику-слуге. Ей нравился теперь сорокалетний ветеринар-орнитолог из птичьей больницы. Мать запрещала Талике шататься после школы, ровно в полдень та должна была являться к обеду, иначе Чандни Чоук услышал бы большой шум. Поэтому Талика прогуливала уроки и приходила к сестре Гаури в дни, когда та дежурила в больнице. Помогала джайнам[36] лечить павлинов, попугаев, голубей, сорок, пурпурных нектарников и других птиц, которых не увидишь в повседневном небе Дели.
Потом Талика стала приходить и в дни, когда сестра работала на телеграфе. Она поднималась в голубятню, принимала позу пышнотелых скульптур – сурасундари. Приподнимала бедром школьную юбку в складку. Крутила пальцем красные бусы, которые надевала перед больницей, а до того прятала в кармане. Попугай с раненой головой сидел на ее плече. Крылья голубей обдавали ее ветром, от которого шевелились невинные кудри.
Ветеринар-орнитолог насыпал птицам зерно. Талика подходила и опускала ладонь глубоко в ведро с кормом, так что пальцы ее касались его пальцев. Розовые скворцы кричали непристойности человеческим голосом.
– Невыносимая жара, – говорила она и расстегивала форменную блузку.
Ветеринар не обращал на нее внимания. В медитативном спокойствии он обрабатывал раны дронго с раздвоенным длинным хвостом, темно-коричневой майне с желтым клювом, пришивал крыло павлину. Барбет с черным горлом и зелеными крыльями мягко приговаривал: «кутрук-кутрук-кутрук».
– Пойдемте кормить хищников, – предлагала Талика.
Они брали ящики с мышами и ящерицами и подносили к клеткам луней, коршунов, ястребов. К летучей змее-парии, как зовут ее люди за привычку к мусорным свалкам; и птице шикра, небольшой, как голубь, способной к стремительному полету сквозь густую листву.
Талика не брезговала мышами, брала ящериц за хвосты и кидала в кормушки. Они раздали корм, когда в голове у обоих помутилось, они вцепились друг в друга и повалились на пол между клетками. Талика торжествовала в своей победе. Хищники жадно терзали клювами мясо, а корм разбежался по птичьей больнице.
