Русофильство обладало притягательной силой для старо-русинов не только из-за славянофильской пропаганды или разочарования в Габсбургах; многие ветераны 1848 г. видели в нем единственную возможность выстоять в борьбе с поляками, опираясь на поддержку России. Немаловажную роль играли мотивы социально-психологического порядка. Даже непосвященному было ясно, что украинское высшее духовенство страдает комплексом этнической и социальной неполноценности. Как и всякая элита, оно претендовало на признание и определенный престиж. В то же время польские шляхтичи не упускали случая подчеркнуть свое социальное превосходство над греко-католическими священниками. Конечно же, крестьянская природа украинского общества сама по себе не способствовала росту престижа последних, а после неудач 1860-х годов украинство стало еще менее привлекательным. Поэтому возможность отождествлять себя с могущественным царем, многочисленным русским народом и его процветающей культурой отвечала некоторым потаенным нуждам духовенства. К этому добавлялись чисто практические соображения: с учетом слабости Австрии и мощи России не исключалась возможность того, что рано или поздно россияне овладеют Галичиной, поэтому многие образованные украинцы считали благоразумным как можно раньше к этому подготовиться.
Отличие русофильства украинцев от подобного явления среди чехов и других славян состояло в том, что в данном случае оно зашло очень далеко в утверждении сходства или даже идентичности украинцев и русских. По мнению таких ведущих его сторонников, как Богдан Дидыцкий, Иван Наумович, Михайло Качковский и, если говорить о Закарпатье, Адольф Добрянский, украинцы были частью триединой русской нации, другими составными частями которой были великороссы и белорусы. Впервые эти взгляды нашли свое отражение в заявлении, опубликованном в старорусинской газете «Слово», тайно субсидируемой российским правительством: «Мы не можем далее отделять себя китайской стеной от наших братьев и отвергать языковые, литературные, религиозные и этнические связи, соединяющие нас со всем русским миром. Мы больше не русины 1848 г.; мы настоящие русские».
Полностью отходя с позиций 1848 г., старорусины показывали свою несостоятельность не только в культурной, но и в политической области. Суть этой позиции отражала популярная в то время присказка: «Лучше нам утонуть в русском море, чем в польском болоте». Еще одним следствием такого подхода было то, что, полностью полагаясь на российскую поддержку, старорусины отказались от организаторской работы в массах украинцев. Их политика перешла на рельсы инертности и пассивности.
Однако старорусинам не хватало смелости открыто порвать с «цісарем». Укрепляя культурные связи с Россией, они в то же время предусмотрительно заявляли (в той же статье в «Слове»), что «мы есть и всегда будем непоколебимо верны нашему августейшему австрийскому монарху и славной династии Габсбургов». Некоторые из них, особенно высшее духовенство, в своем лавировании заходили еще дальше, утверждая, что они являются ни русскими, ни украинцами, а отдельным галицким народом. Это запутанное самовосприятне, так же как и повышенное внимание к местным особенностям, раболепствование перед силой, попытки отождествления с мощной Российской империей с одновременным стремлением сохранить региональные отличия, конечно же, не были чем-то новым в украинской истории. По сути это был западноукраинский вариант «малороссийской» ментальности, распространенной в Восточной Украине.
Влияние русофильства на украинцев наиболее явно обозначилось в языковой сфере. Выступая с позиций элиты, старорусины неуклонно отказывались принять за основу украинского литературного языка местный диалект, считая его «языком свинопасов и чабанов». Они хотели, чтобы их язык имел признанную литературную традицию и престиж. В итоге их издания публиковались на церковнославянском языке с примесью польских, русских и украинских слов.
Возможно, эта неуклюжая, искусственная языковая смесь, или, как ее называли, «язычие», и могла быть престижной, однако она еще была и малопонятной, особенно крестьянам. Даже образованные украинцы, писавшие на ней (пользуясь каждый своими бессистемными правилами), редко пользовались ею в общении, предпочитая польский язык. На вопрос, почему именно польский, старорусины отвечали: «Малороссийский — это язык крестьян, а русского мы не знаем, поэтому приходится разговаривать на цивилизованном языке поляков». Лингвистические выкрутасы старорусинских русофилов были отказом от литературных принципов «Руської трійці» и открытых сторонников местного диалекта, появившихся в 1848 г. Русофилы выступали настолько рьяными противниками местного языка, что даже приветствовали запрет украинских публикаций в России в 1876 г. Именно языковый вопрос стал основанием для зарождения первой оппозиции галицким русофилам среди украинских студентов.