При относительном единстве в понимании того, что следует делать, кирилло-мефодиевцы расходились в вопросе о том, что важнее и с чего начать. Костомаров полагал, что важнее всего братство и грядущий союз всех славян. Шевченко страстно призывал к социальному и национальному освобождению украинцев. Кулиш подчеркивал необходимость первоочередного развития украинской культуры. При этом большинство членов общества придерживались эволюционных взглядов, считая лучшими средствами достижения целей образование народа, пропаганду и «моральный пример» властям. Шевченко и Гулак, доказывавшие, что только революция способна принести чаемые перемены, остались в меньшинстве. Впрочем, эти расхождения между кирилло-мефодиевцами не следует преувеличивать, ибо, вне всякого сомнения, всех их объединяли общие ценности и идеалы, а более всего — страстное желание изменить к лучшему социально-экономическую, культурную и политическую судьбу Украины.
Несмотря на относительно невинный характер Кирилло-Мефодиевского общества, царское правительство решило все же примерно наказать его организаторов. Однако при определении степени наказания был проявлен «индивидуальный подход». Костомаров, Кулиш и другие умеренные члены общества отделались сравнительно легко — кратковременной ссылкой, как правило, в губернские города России, после чего им было разрешено вернуться к преподаванию, литературным и научным занятиям. Гулаку пришлось три года отсидеть в Шлиссельбурге кой крепости (Костомаров, правда, тоже около года провел в «Петропавловке»). Суровее всего обошлись с Шевченко, которого царь и правительство соча и самым опасным заговорщиком. «Поэта Шевченко послали рядовым в Оренбург, а потом в Новопетровское укрепление,— писал журнал «Колокол» в 1860 г.— Николай I строжайше приказал, чтобы ему не позволяли ни писать, ни рисовать... Шевченко пробыл более десяти лет в такой нравственной пытке». Прямым результатом всего этого стала безвременная смерть поэта в 1861 г.
Значение Кирилло-Мефодиевского общества представляется весьма важным для всей последующей украинской истории. Во-первых, это была первая попытка интеллигенции, пусть и неосуществленная, продвинуть национальное развитие от «культурнического» этапа к политическому. Во-вторых, эта попытка привлекла внимание царского правительства (которое до сих пор пыталось разыграть «украинскую карту» против «польского засилия в западных губерниях») к потенциальной опасности «украинофильства». Расправа с кирилло-мефодиевцами явилась первым сигналом к антиукраинскому повороту в политике официальных кругов и ознаменовала начало долгой и непрестанной борьбы, развернувшейся между украинской интеллигенцией и имперской администрацией.
В описываемый период средоточием культурной деятельности интеллигентов Украины были главным образом Левобережье (территория бывшей Гетманщины) и Слобожанщина. Увлечение «местной» культурой мало обнаруживало себя как в западных, так и в юго-западных губерниях Российской империи. Правда, на Правобережье некоторые потомки польской шляхты (такие как Тимко Падура, Михаль Чайковский, Зориян Доленга-Ходаковский) лелеяли романтический образ «казаччины» и мечтали о том времени, когда украинские крестьяне, простив шляхтичам все обиды, помогут включить Правобережную Украину в возрожденную Речь Посполиту. Впрочем, такое романтическое видение Украины вполне уживалось с польской культурной гегемонией в этих исторических украинских областях. Что до новоосвоенного Причерноморья, то там вообще не отмечалось каких-либо признаков украинофильства.
В Западной Украине, входящей в состав Австрийской империи, украинское культурное движение являло собою не более чем ряд разрозненных эпизодов, а в таких отсталых регионах, как Буковина (где господствующей культурой была румынская) и Закарпатье (где преобладал венгерский языковой и культурный элемент), его почти и вовсе не было. И лишь в Восточной Галичине украинофильство постепенно становилось на твердую (хотя и более узкую, чем на Левобережье) национальную почву.
