Ближайшим практическим результатом деятельности «Руської трійці» явилось издание альманаха «Русалка Дністровая». Здесь были собраны народные песни, а также стихи и статьи на исторические темы, написанные на местном диалекте. Греко-католическая церковь осудила это издание как «непристойное, если не подрывное», а немец — начальник львовской полиции оставил о нем такой отзыв: «Мы здесь имеем уже достаточно хлопот с одним народом (поляками.— Лет.), а эти сумасшедшие хотят воскресить другой — давным-давно умерший и погребенный русинский народ». Местный цензор — греко-католический священник Венедикт Левицкий — запретил публикацию альманаха во Львове, и Шашкевич с товарищами лишь в 1837 г. смогли выпустить его в далеком Будапеште, причем почти все 900 экземпляров, отправленных во Львов, были конфискованы полицией. Лишь считанные экземпляры попали в руки читающей публики, настроенной весьма скептически. Потрясенный такой реакцией аудитории и затравленный церковной властью Маркиян Шашкевич умер молодым, а Вагилевич вскоре перешел в лагерь польской интеллигенции. Один Головацкий последовательно и неотступно продолжал работать над осуществлением первоначальных целей «Руської трійці».
Хотя «Русалка Дністровая», задуманная в качестве периодического издания, с самого начала потерпела крах, пример ее все же показывал, что и язык западноукраинского крестьянина мог стать основой литературного языка. Авторы и составители альманаха привлекли внимание к простому народу и его «неиспорченной» культуре. Под влиянием «Русалки Дністрової» начинался медленный, но неуклонный процесс переориентации западноукраинской интеллигенции на свой собственный народ. И уже недалек был тот час, когда из самого этого народа начнет выходить большая часть интеллигенции.
Именно так, медленно и трудно, пробивала себе дорогу национальная идея в Украине. К середине XIX в. идея эта еще не вышла за рамки достаточно узкого круга интеллигентов, на свой страх и риск решавших вопрос о том, в чем же, наконец, состоит сущность украинской нации. На пути от этого раннего, так называемого «культурнического», этапа национального самосознания к этапу политического самоопределения предстояло преодолеть многочисленные и сложные препятствия.
В украинском обществе — преимущественно крестьянском, провинциальном и традиционалистском,— кроме интеллигенции, не было никакой иной социальной группы, способной к восприятию новой идеи национального самосознания. Более того, утверждая, что украинцы — особая, отдельная нация, а украинский язык может стать самостоятельным литературным языком, интеллигенты наталкивались на скепсис и злословие своих же образованных земляков, для которых притяжение престижных и более развитых культур, в особенности польской и русской, оказалось поистине непреодолимым.
Однако «национальные будители» не сдавались, ибо, с одной стороны, видели успешные примеры решения всех этих вопросов западнославянской интеллигенцией, с другой же стороны, они считали, что их деятельность нужна ими же идеализированному «простому народу».
К сказанному следует добавить, что процесс распространения национального самосознания с самого начала неодинаково протекал в Восточной Украине и в Западной. На Левобережье в то время казацкие традиции и память о вековом самоуправлении были еще крепки, да и сама интеллигенция была более многочисленной и образованной, чем на Правобережье,— потому и начало национального самоосмысления выглядело достаточно многообещающим. Но как только это самоосмысление перешагнуло определенные, «дозволенные» рамки, оно встретило в лице царского правительства безжалостного и непобедимого врага — что и показала расправа с кирилло-мефодиевцами.
В Восточной Галичине успехи национального движения были более скромными, а главным его противником оказалась консервативная греко-католическая элита. Драмы здесь разыгрывались более тихие, и «национальные будители» медленно, но верно продолжали делать свое дело. И вот что еще было важно: несмотря на существенные различия трудностей и задач, западные и восточные украинцы начинают проявлять друг к другу взаимный интерес — и это после целых столетий, в течение которых между ними не было практически никаких связей. Так постепенно начинался процесс национальной интеграции.
Консерватизм безраздельно господствовал в Европе середины XIX в., но нигде не явился он в столь чистом и откровенном виде, как в Австрии и России — двух империях, где среди всех прочих задавленных деспотизмом народов обретались украинцы. Бытие и сознание имперских подданных определялись принципами авторитаризма, послушания, общественного порядка и традиционализма. Сама мысль о переменах состояла под подозрением и тайным надзором.
