В начале 2002 года в печати появился отчет Научного комитета по действию атомной радиации (НКДАР) ООН «Человеческие последствия ядерного инцидента в Чернобыле». Этот отчет назвали сенсационным, поскольку в нем утверждается, что последствия аварии, в том числе отдаленные, сильнейшим образом преувеличены в массовом сознании, подпавшем под влияние панически настроенных специалистов, литераторов, журналистов и экологов-любителей. Отчет не явился для меня новостью. Все, что в нем обобщено, я до этого читал в разных документах, слышал от разных специалистов и политиков. С чем-то трудно было не согласиться, факты — упрямая вещь, о чем-то хотелось сказать: ну и что? Например: ну и что с того, что большинство людей пострадали и страдают не от радиации, а от страхов? Для государства, которое обязано им помогать, для человечества главное все-таки то, что они страдают, не так ли? Другое дело, если бы своевременно, сразу после взрыва, были приняты меры для предотвращения того, что академик Амосов назвал «проблемой, раздутой писателями и политиками». Те самые газеты, которые много лет подряд «раздували проблему», после публикации ряда научных материалов, в том числе и упомянутого отчета ООН, насчитали семь выдумок о Чернобыле, семь «мифов». Охвачено и оспорено все «самое плохое»: и рождение детей-уродов, и тысячи смертей от лучевой болезни, и то, что Чернобыльскую АЭС надо было закрыть во избежание нового несчастья…
В связи с этим я должен ответить — и людям, и себе — на ряд вопросов, которые прямо касаются меня, моей деятельности, моей личной причастности и ответственности: считаю ли я правильным закрытие Чернобыльской атомной станции, выделение больших средств на ликвидацию последствий аварии, в том числе на помощь ликвидаторам, усилия получить побольше «чернобыльских денег» от западных стран — в общем, все то, что некоторые специалисты и политики, а за ними и обыватели, теперь считают неправильным, лишним, необязательным. Но кому-кому, а политику должно быть хорошо известно, что «неправильное» и «ненужное» — не всегда одно и то же. Ненужное с экономической точки зрения может оказаться необходимым с политической точки зрения. Технически, экономически верное решение в условиях, когда люди не способны его понять и принять, когда оно способно вызвать разрушительное противодействие, тяжелые внешнеполитические последствия, — такое решение трудно счесть правильным. Это азбука демократической политики, да, в общем, и не только демократической. Так вот, и закрытие Чернобыльской станции и почти все, что предпринималось украинской властью в этой важнейшей сфере нашей внутренней и внешней политики, я считаю правильным прежде всего потому, что наши действия ожидались и воспринимались как правильные всем миром, населением планеты, а идти против такого течения обошлось бы намного дороже, не говоря уж о том, что береженого все-таки Бог бережет. Правда, когда мы сделали все, что от нас ждали, мы не получили того, что нам обещали, и это обидно, чтобы не сказать резче. Понятны трудности, с которыми сталкиваются западные правительства в отношениях со своей общественностью, чьи настроения переменчивы, как майский ветер, но так тоже нельзя, и мы будем продолжать это говорить нашим западным собеседникам.
Не знаю, всех ли устроит мой ответ насчет закрытия Чернобыльской АЭС и всей этой проблематики. С одной стороны, это уклончивый ответ, а с другой, согласитесь, — такой прямой, что прямее, по-моему, некуда.
Даже сегодня не очень просто понять, что из себя представляет экономика Украины — слишком велика ее теневая составляющая. В 1991 году это было и вовсе невозможно, но по другой причине. Первые месяцы независимости наше министерство промышленной политики занималось выявлением заводов на территории Украины. Ведь большинство так называемых режимных предприятий замыкалось на Москву, на разные союзные министерства, и существовали на украинской земле совершенно экстерриториально.
Как раз в это время, в конце 1991-го — начале 1992-го, в Москве шла своя чехарда, ликвидация и слияние министерств, война бывших союзных с бывшими республиканскими, и добиться информации по номенклатуре продукции этих заводов и схемам поставок было в большинстве случаев совершенно нереально. Наша судостроительная промышленность оказалась, фигурально говоря, обезглавленной, потому что соответствующие проектные институты остались в Петербурге (или он в то время был еще Ленинградом?). И все в таком духе.
Помню, как в 1990-м или в 1991 году на страницах многих наших газет мелькали какие-то лихие немецкие ребята, выдававшие себя за экспертов, и предрекали независимой Украине немедленный рывок пусть не на первые, но на достаточно почетные места в Европе по большинству социально-экономических показателей. Их пророчество подтвердилось лишь применительно к двум показателям: по территории и числу жителей мы действительно на лучших местах в Европе.
