Дорогая Эстер-Таня!
Забыл, какое сегодня число, но это не важно.
Сообщаю по пунктам:
1. Мы едем в Канев на экскурсию очень приятной компанией.
2. Нас везет актер одного из киевских театров, который в свободное от Шекспира время подрабатывает извозом. Правительство уверено, что в театрах работают сумасшедшие, поэтому определило им бухенвальдский паек. Тем не менее у него есть портативный компьютер, которым я пользуюсь в данную минуту. Кстати, водителя зовут Назар Стодоля, он все время смеется и не может поверить, что везет живого Шевченко. Думает, что его разыгрывают. Вот я ему диктую, а он опять смеется.
3. Еще с нами едет Люба Пламенная, которая живет этажом выше. Ты ее не знаешь, потому что она вселилась в дом, когда ты уже уехала. У нее в Каневе дела по торговой части. Очень серьезная женщина, так что не фантазируй ничего лишнего.
4. В Борисполе я приторможу, чтобы узнать насчет рейса.
5. Передай маме, чтобы не писала мне писем, так как меня уже нет дома и письма не дойдут даже через дипломатическую почту.
6. Надеюсь, идиот Гринберг теперь в прошлом, или нет?
Все! Я на связи!
Хорошо, что придумали механическое перо, иначе не знаю, как бы вел свой дневник в дороге. Конечно, можно отложить записи до лучших времен, но настанут ли они? Неведомая тоска подгоняет писать, оттого и наловчился делать это даже в железном экипаже, который везет нас в благословенный Канев, городок моих мечтаний.
События последних дней огорчили невероятно. До сих пор нахожусь под гнетом спектакля, невольным участником которого довелось оказаться. Конечно, недруги мои хитро придумали с батальоном писателей, заставив их плясать на огромной сцене в моем обличье. Но более всего возмутила киевская публика, которую я всегда считал просвещенной и культурной. Вместо того чтобы внимать моим словам, воспламеняться и негодовать, она с праздным любопытством таращилась на воскресшего Тараса, пила при этом пиво из бутылок, а дамы, шумно сморкаясь, жадно лизали мороженое. Господи, что же происходило за последние полтораста лет с Украйной? Отчего народ мой пришел в состояние полнейшего безразличия к своей судьбе? В чем смысл утопической «незалежности», которую восхваляют многочисленные ораторы? Самое ужасное, что сие словоблудие освящено моим именем! Неужели множество портретов моих и есть жертва, принесенная на алтарь украинской самобытности, когда в миру той самобытностью и не пахнет, исключая шароварных плясунов, коих во все времена было великое множество и которые давно превратились в символ самоуничижения, словно не было иных вершин украинской культуры? Григория Сковороду они тоже разместили на ассигнациях, отбив охоту внимать его мудрости, прочие подвижники арестованы в шкафах, и, надо полагать, с изуродованными текстами, над которыми поработали вруневские и иже с ними. Чем же питается душа народа? Французскими водевилями? Разливанным морем пошлых анекдотов, раскаляющих «телевизор» до состояния пожара?
Господи! Хочу в Канев, подальше от людей, чтобы на Чернечьей горе поразмышлять о своей судьбе, о гримасах истории, о неизвестном мне чинуше, приславшем повестку в суд, да мало ли о чем!
Хорошо, что Всевышний послал мне Семку. Что б я делал без него в Киеве, где после свистопляски на Майдане меня едва не распяли? Да и на что я рассчитывал, старый дурень, пытаясь указать народу на язвы его души? Много ли проку от сих порывов было в мои молодые годы? Хотя, возможно, я и заблуждаюсь. Поэту надлежит ясно отличать народ от толпы, и если говорить прямо, то народа своего я еще не сыскал. Где же он?! В катакомбах? В холодноярских лесах? Где ты, народ мой?!
