– Помощник инспектора! – рявкнул Оберой, встал и произнес уже громче, как в метро, когда хочется повыпендриваться: – Вы не поверите, кто ко мне пришел! Да! Пришлете людей? Надо немедленно разобраться!
Он нажал отбой, сложил руки на груди.
– Фантастика, – сказал он, крутясь туда-сюда в кресле и притворяясь, будто оправился от потрясения. Оберой постукивал ногой по ковру. – Честное слово, я живу как в аду. Еще и жена постится, будто мне мало проблем! Говорит, перед Наваратри[179], но до него еще далеко, а она уже меня сводит с ума. Очередное очищение соком. Кстати! – Он потянулся к стоящему позади него барному шкафчику с бутылками, хвастливо повернутыми этикетками вперед, и фотографией десятилетней давности – Оберой с женой на шотландской вискокурне, а рядом откупоренная бутылка с какой-то дорогой выпивкой.
Руди уронил голову на руки: слава богу, кошмар окончен, и у него снова есть его драгоценный Ютьюб.
Оберой откинулся в кресле. На столе перед ним высилась стопка снимков детей, сотни кадров, и к каждому сзади прикреплена бумажка.
– Все у вас будет в порядке, парни, – затараторил он и, как бы между прочим, одной рукой принялся убирать стопку карточек со стола. Он улыбался, он смеялся, он потягивал виски, он говорил, как замечательно мы теперь заживем, а фотографии все-таки потихонечку двигал, вцепившись в них, точно клешней.
– Что это? – спросил я.
– Ничего, ничего, – ответил он.
– Что там такое? – уперся я.
Он уронил стакан с виски на стол. Я сразу догадался, что дело нечисто, у нас, у индусов, интуиция развита с рождения, просто потом богачи утрачивают ее – кондиционеры, личные водители и подписка на «Экономист» заглушают первобытный внутренний голос.
– Оберой, – произнес я так холодно и взвешенно, что сам удивился, – почему на столе сотни детских фотографий, и почему к каждой из них прикреплено нечто похожее на анкету для кастинга?
Оберой энергично затряс головой, попытался прикрыть фотографии, но я выхватил их из-под его руки. К снимкам были приколоты дурацкие подробности из жизни каждого ребенка: любимая книжка, часто ли родители его бьют, как зовут его психотерапевта, название передачи…
– «Мозгобои»? – прочитал Руди.
– Это продолжение, – ответил Оберой, но голос его выдал. Оберой вырвал у Руди анкеты и фотографии, прижал к себе как любящая мать. Со стороны казалось, будто он надел платье из белых перьев: такие носят на карнавале в Рио. Я обошел его стол с одного края, Руди – с другого. Оберой оказался в ловушке.
Свет не видывал такого отъявленного лжеца среди телебоссов.
Я придвинулся ближе. Почувствовал запах его лосьона после бритья: словно
– Это продолжение, – повторил Оберой, сжимая бумаги.
Я вырвал у него анкету, и он застонал, точно я его ударил.
– Тут стоит дата – два месяца назад, – сказал я.
Все ребятишки были в очках и походили на детей из рекламы молока: пухленькие белозубые вежливые отличники – воплощенный идеал.
И тут явилась главная улика.
– «Вы смотрели «Мозгобой», – негромко прочитал Руди на одной из анкет и свободной рукой схватил Обероя за воротник. – Встречайте юное поколение! Оно перенимает у старших эстафету самых умных детей в Индии. Раньше был только один. Теперь их много. «Мозгобои». Будущее за ними». Так это все ты придумал? – прошептал Руди, и оттого, что он был накрашен и в сари, гнев его пугал еще больше.
Мы уважительно переглянулись, как два брата. Руди приблизил лицо к лицу Обероя. Где он этому научился?
– Нет. Нет, – простонал Оберой.
– Ты знаком с человеком по имени Пратап? – спросил Руди, и Оберой вздрогнул.
Руди догадался раньше меня.
Я обвел взглядом комнату. В углу Оберой устроил небольшое святилище, чтобы угодить важным посетителям, повернутым на религии. Я подошел, взял книгу, на которой было написано «Каталог священнослужителей», толстенную, как телефонный справочник, с шафрановым обрезом. В пахнущем благовониями каталоге были указаны дни памяти святых и телефоны недорогих священников. С книгой в руках вернулся к Оберою.
– Говори, – велел я.
– Нечего тут говорить, – сказал он. – Я ваш друг, ваш продюсер, с чего бы мне…
Я со всей силы треснул его книгой по башке. Раз, другой, третий. Кожа его покраснела. Больно, но не до крови.
– Еще? – спросил я.
– Это сделал я, – признался он.
– То есть мы бы даже не вернулись? – уточнил Руди.
Оберой промолчал. Сломанные темные очки его покосились.
Я врезал ему еще раз: так родитель напоследок шлепает ничего не подозревающего ребенка. И этот удар оказывается больнее всего. Бей так, чтобы враг уже не встал.
Руди по-прежнему держал его за воротник. Оберой извивался как червяк.
– Да пошел ты, Рудракш, – сказал он. – Ты получал деньги, а я что?
– Миллионы, – ответил я. – Тебе мало?
– Если бы. Вы зарабатывали сотни миллионов, а я – профессиональную репутацию. То есть ничего. А жена и дети только и делают, что требуют, требуют, требуют. Я не могу заплатить за дом. Не могу купить им подарки к Дивали. А ведь еще надо платить за колледж, школу…
