Мы с Руди тронулись в путь, снова притворяясь женихом и невестой на экскурсии. Я указывал ему на закопченные офисы, прикидывающиеся объектами Всемирного наследия ЮНЕСКО, и называл его «дорогая», как будто мы ходим по Хан-Маркету.
Об Оберое и думать не хотелось. И о том, что будет, когда все узнают правду. То есть о тюрьме.
Мне не хотелось и думать о том, чтобы рассказать все Прии.
Проделав три мили за полтора часа, мы очутились в квартире Прии.
Она уже позвонила охране, и нас беспрепятственно пропустили в ворота, мы проехали три дома, на балконах которых сушилось белье, и наконец оказались возле ее подъезда. Я поставил машину на свободное место: будем надеяться, что меня никто не запрет. Мы с Руди бросились в подъезд, запрыгнули в лифт, поднялись на третий этаж.
Она ждала в дверях, испуганно наморщив лоб.
Прия.
Увидев, во что мы одеты, раскрыла рот от изумления.
Пригласила нас в квартиру. Я шагнул вперед. Обнял ее.
Она улыбнулась мне. Я улыбнулся в ответ.
Наверное, я сломаю ей жизнь. Нам нужно вернуть Абхи, посадить Обероя в тюрьму и сделать так, чтобы никто не узнал правду о нас с Руди. Но меня беспокоили не похищение, опасность, предательство. Я боялся, что она все узнает. Наверняка узнает. И что тогда? Какой же ты эгоист, Рамеш.
Прия слонялась по квартире, словно не зная, что делать. Больше ничего не выдавало ее волнения.
Мы, индусы, знаем толк в недвижимости. Ничто так не показывает статус человека, как его жилье. С квадратными футами не сравнятся никакие касты. Лучше всех в чужой недвижимости, конечно, разбираются потенциальные тещи и свекрови, но вообще у каждого из нас есть этот ген.
В квартире Прии было две спальни, одна переделана в кабинет, кухонька, столовая. Хороший район, Маюр Вихар, дорого и симпатично. Дела у нее шли в гору, она работала помощницей продюсера – и посмотрите, что я натворил.
И еще рассуждаю о планировке.
Она выглядела сногсшибательно. Ее, одну из немногих, я был рад видеть.
Руди сел на диван. Включил телевизор. Вздохнул с облегчением. Сорвал парик и швырнул на пол. Прия еле заметно кивнула, оглядев его розовое сари.
– Отлично смотрится, – сказала она.
– Я сам выбирал, – ответил я и тоже сорвал парик. Как же мне надоела эта челка на лбу.
Прия покачала головой. Подошла ко мне, сняла с меня темные очки.
– Вот так.
Мы смотрели друг на друга.
– Лучше закрой дверь, а то нас увидят, – сказала она.
Я послушался. Нельзя же быть таким беспечным.
– Рамеш! – Прия указала на мою руку, подошла, взяла меня за плечо. Она была так близко. – Что случилось?
– Палец, – вздохнул я. – Они его отрезали. Ради выкупа.
Прия взяла меня за руку, притянула к себе. Я зарылся лицом в ее волосы, зажмурился и почувствовал, как они щекочут мои щеки.
– Мне так жаль, – повторяла она снова и снова.
– Нет, мне, – не думая, сказал я. Прия узнает. Она увидит, какая я дрянь на самом деле, и вот тогда я точно до конца своих дней буду просить у нее прощения.
– Я тебе помогу, – она чмокнула меня в щеку. Я хотел поцеловать ее в губы, но она вывернулась и ушла в ванную.
Руди обернулся и подмигнул мне.
– Отвали, – сказал я негромко, так, чтобы не услышала Прия.
Она вернулась с дезинфицирующим средством, бинтами, мылом и тазиком теплой воды. Сняла выгоревшую повязку и ахнула.
Я, разумеется, не смотрел.
Я зажмурился. Чувствовал, как она проворно и мягко касается моих рук большими пальцами, ладонями, чувствовал мозоли на кончиках ее пальцев.
Когда я открыл глаза, рука была забинтована. Прия отвела меня на диван. Руди притворялся, будто увлечен телепередачей.
– Совсем забыла. Еда! – сказала Прия. – Вы же наверняка голодные?
Мы с Руди затрясли головами как школьники.
– Еда! – повторила она. – Сперва поешьте, а потом будем думать. Идем на кухню.
– У тебя две спальни? Очень милая квартира. – Надо же было поддерживать разговор. Я слышал, в таких ситуациях лучше всего беседовать о квартирах.
– Оберой, конечно, издевается надо мной, но зато хорошо платит, – ответила Прия. – Он считает меня полной идиоткой, которая пашет изо всех сил и никогда его не подсидит. Я работаю… то есть работала хорошо. Незаменимый сотрудник. – Она посмотрела на нас с Руди. – Скорее всего, меня уже выгнали, так ведь? Да и вас тоже.
Мы с Руди снова покачали головой. У таких светских людей, как мы, знатоков вина и виски, не нашлось слов.
На стене кухни висело на доске множество ее фотографий – студентка на пляже в Гоа, беспечная молодежь. Интересно, каково это – не знать забот?
Прия достала из холодильника пластиковые коробочки.
– Это мама готовила. Хоть вы поешьте, – сказала она. – Самый тяжкий грех, который может совершить дочь, – не есть мамину стряпню, – рассмеялась она.
«Бывают грехи и похуже», – подумал я. Например, лишить будущего любовь всей твоей жизни, причем перед самым Дивали. Это уж точно страшнее неуважения к матери, что бы ни говорило наше общество.
Мы рассказывали Прии о том, что с нами произошло, она же тем временем разогрела и подала еду, взвизгивая оттого, что раскаленный, как лава, пластик обжигал ей руки.
