– Мой мальчик, мой мальчик, – причитал он, совершенно задавив сына пузом, перехваченным кушаком, ну и заодно уверениями в вечной любви. – Я теперь даже пожертвую денег Конгрессу[191], – пообещал он.
Боже мой! Ну зачем эти крайности, мужик, не бывает таких прегрешений, из-за которых требовалось бы жертвовать деньги Рахулу Ганди!
Видите, как я действую на людей? Я несу им мир и любовь. Правда, посредством ужаса и насилия, но все-таки. Я даже позволил себе немножечко погордиться.
Сумит сидел на земле и горько рыдал, вся рубашка его была в грязи и дерьме. В любой другой ситуации я бы с радостью над ним посмеялся, а тут почувствовал себя виноватым. Он ведь пришел ко мне, умолял о помощи, а я, большая шишка, ничего для него не сделал.
– Это похищение – самый тяжкий мой грех, – сказал он.
– Зачем же ты это сделал? – спросил я. Прия смотрела на него с жалостью.
– Я был в отчаянии. Пожалуйста. Мы же с тобой из одного теста, только ты поднялся, а я? Мне и нужно-то было немного деньжат. Я пришел за помощью к тебе, а ты что? Послал меня.
– Это правда? – спросила Прия.
– Он разбогател, обзавелся связями, – продолжал Сумит с еще большей горечью в голосе, решив разжалобить красавицу. – Забыл старых друзей, простых людей. Вроде меня.
– Рамеш, – сказала Прия.
– Я найду Сумиту работу, – пообещал я. – Я изменился. То был прежний Рамеш. – Я вдруг понял, что это правда. И плевать, что Сумит ухмыльнулся – так, чтобы не видела Прия.
Он быстро опомнился.
– Прости меня за дерзость, Рамеш-бхай, – сказал он. – Я раскаиваюсь в том, что предал тебя.
Уж не знаю, искренне он говорил или лгал – таких, как он, разве разберешь? ну и таких, как я, тоже, – я молча кивнул. Мы с Руди подняли Сумита и усадили в машину Бхатнагар.
По реке внизу проплыл рыбак, не удостоив вниманием полицейский джип на берегу. Он забросил сеть с таким видом, словно на своем веку повидал немало сделок, казней и обманов.
Мы-то думали, что на этом все. Собирались любезно распрощаться с Аггарвалом и разъехаться кто куда.
Но он распахнул дверь кроссовера и спросил:
– Думаете, я забыл?
И смерил нас с Руди злым взглядом. Кольца его блестели в лучах солнца.
– Черт с ним, с обманом, но вы унизили моего сына на всю страну.
Да, было дело.
Богачи хреновы.
– И что будем делать? – не унимался Аггарвал.
И правда, что?
Я открыл было рот – вечно мне приходится за всех отвечать, придумывать план, и…
– У нас есть видеоролик, – опередил меня Руди. – Рамеш, у тебя он с собой?
И откуда он такой взялся?
Я подошел к нашей машине и достал из рюкзака с ножами карту памяти. Руди протянул ко мне руку, взял карту, направился к Аггарвалу и, отвесив полупоклон, сунул ему в руки.
– Надеюсь, этого достаточно, мистер Аггарвал, – сказал он. – Быть может, мы как-нибудь пригласим Абхи на передачу. Великое примирение. Мои люди свяжутся с вашими.
Он обернулся и подмигнул мне. Мелкий засранец.
Пратап сверлил меня взглядом. Если что меня и тревожило, так это то, что мне не удалось наладить с ним отношения. В конце концов, мы с ним похожи, оба люди бывалые, и нам не раз приходилось делать то, что мы не хотим, потому что нас вынуждали к этому обстоятельства, повлиять на которые не в нашей власти… Ладно, шучу.
– Отлично, – сказал Аггарвал. – Я унесу вашу тайну с собой в могилу.
Он захлопнул дверь машины и уехал в облаке эгоцентризма.
Я провожал глазами людей, которые били, пытали меня и остались безнаказанными.
Политика. Высшее благо. Зрелость. Как же меня все это достало. Прия обняла меня, и мы пошли к машине.
Одной заботой меньше. Предстояло разобраться с остальными.
– Завтра проведем пресс-конференцию, – сообщила Бхатнагар. – Расскажем обо всем. Откроем охоту на Обероя, надеюсь, мы успеем его поймать, прежде чем он выкинет какую-нибудь глупость.
Мы вернулись на конспиративную квартиру. Я пообещал Сумиту, что, когда все кончится, он будет разрабатывать парфюмерную серию от имени Руди.
– Спасибо, бхай, – сказал он. – Я знал, что однажды мы станем партнерами.
В ту ночь я крепко и беззаботно спал в объятиях Прии.
А наутро наша жизнь изменилась так, как мы и представить не могли.
Охереть.
Гигантские фотографии Обероя в обнимку с высокопоставленными политиками (вот им вешают на шею цветочные гирлянды, вот они делают благочестивые намасте в разных позах) густо усеивали все сайты и телеканалы, как мошки ветровое стекло.
Мы наслаждались спокойным утром на конспиративной квартире, поздравляли друг друга с тем, что уладили дело с Аггарвалом, завтракали кофе, соком и кексами, как в американском ситкоме девяностых. (Разумеется, я смотрел их, ведь без них не понять половину западных шуток. Иногда мне кажется, это единственное, что еще объединяет Запад; как только все позабудут «Друзей», тут же перегрызутся, и начнется давно назревшая гражданская война.)
Мы включили телевизор. Все как обычно, пятнадцать человек на маленьких экранчиках поносили какую-то западную актрису, которая назвала свою кошку Индией.
А потом…
