При этом Делагарди было гадко на душе. Такие методы противостояния, как сообщение врагу о неожиданном нападении союзника… это политика, а он, военный, не понимает таких поступков. Так что еще рано Делагарди бодаться в коридорах королевского дворца с таким зубрами, как Шютте.
Глава 10
Рига
30 апреля 1607 года
Иван Мартынович Заруцкий был сам не свой. Не случалось еще такого, чтобы он тосковал по бабе. Вот бабы по нему сохли, но чтобы он?
— Ведьма! –буркнул атаман и хотел сплюнуть, но сдержался. — Пусть и ведьма, но моя!
— Атаман ты сказал что? — спросил Пронка Черный.
Заруцкий приблизил к себе сотника Пронку, который уже выполняет обязанности заместителя командира отряда, численность которого две с половиной тысячи лихих, проверенных казаков. Смышленый был малый, счет да письмо знал. Незаметно для себя, Заруцкий стал подражать государю. У того есть Лука и Ермолай? Ну а у Ивана Мартыновича есть Пронка — он заменяет атаману и умника и телохранителя.
— Да ничего я не казал! — Заруцкий усмехнулся, разгладил усы, и запел. — Не для меня придет весна, не для меня Дон разольется…
Эту песню, кажут казаки, сам император сочинил. Заруцкий не верил в это. Он услышал песню, когда пребывал в Тушино, где проходили учения и где самые лихие казаки некоторое время научали отроков биться по-казачьи, ну и менее охотно рассказывали, как биться против казака.
Это Егорка в Тушино пел казацкие песни, а от него уже все подхватывали мотив и учили слова казаки, прибывшие туда. На вопросы о том, откуда он знает такие песни, парень уклончиво отговаривался, что мол, слышал где-то. Казацкие песни знали и все царские телохранители, уже от них расходились волной и на столицу. Уже вся Москва плачет, тоскуя о том, что казака не дождется казачка. Такие песни, которые клещами цепляют казацкое сердце, несмотря на то, что часть слов была непонятна, уже летели и на южные украины России.
— Не для меня придет Пасха, за стол родня вся соберется… — подхватил песню своим зычным голосом Пронка Черный, через пару секунд не менее ста казаков разряжали тишину своими вокальными данными.
А Иван Мартынович уже не пел, он задумался о судьбе казака и о том, что он после себя оставит. Главное — Слава казацкая. Уже есть дела, о которых будут рассказывать старики казачатам. Ну а своего казачонка? Об этом атаман и не задумывался, пока не встретил Софию. Казак — он же такой же человек, умеет любить, а с широтой казацкой души — любовь казака и вовсе стихия бушующая.
— Атаман-воевода! — обратился к Заруцкому голова разведки Северин Захаров.
Вообще такого звания, как «атаман-воевода» не существует, но для казачества было непонятно, как атаман становится воеводой, если воеводой мог стать только боярин, записанный в местнические книги, край — дворянин или сын боярский. А казак — он же обедневший дворянин, сын боярский, не нашедший себя на службе государевой, но чаще — крестьянин. Пусть из десяти крестьян хорошо, если один путевый казак выйдет, но и сто казаков из тысячи бегущих крестьян — это немало. А Заруцкий получил чин младшего воеводы, чем гордился. Ему нравилось быть вровень какому боярину, фамилия которого записана в книги.
Вот и соединили воины и казацкую волю и государеву. Казаки на Круге избрали атаманом, государь назначил воеводой — получается атаман-воевода.
— Говори же, что замялся! — повелел Заруцкий своему начальнику разведки.
— От того, атаман и замялся я, что уразуметь не могу от чего, да как, — растеряно говорил Северин.
— Ты ли? — удивился Заруцкий.
— Я это, атаман-воевода. Прошлись, значить, казаки по лесам, да вдоль Двины до Динабурга… — разведчик вновь задумался. — Нет людей, атаман, никого. В деревнях пусто, ушли в леса. Мы выследили тропы, но не бегать же по лесу за крестьянами.
— И нет разумения почему? Даже когда война идет, люди остаются, а тут вообще никого? — спросил Заруцкий, скорее самого себя.
— Предупреждены они, более того, нас ждут, — сказал Северин и атаман с ним согласился.
— Идем на Ригу пятью сотнями, быстро, одвуконь, — принял решение Заруцкий.
Отступать он был не намерен. Рига — она должна была быть подарком государю. Иван еще не знал, не имел плана, как стать вровень той, что поедает его сердце, но понимал, что без ратных подвигов нужно смириться и забыть о Софии. А насильничать ее он больше не будет, как и в грехе жить.
— Ты, атаман-воевода, разумеешь, что в засаду можем попасть? — спросил Северин.
Плетка взметнулась и отточенным ударом обрушилась на спину разведчика. Боли не было, кольчуга его оберегала, но и Заруцкий ударил не для того, чтобы сделать больно Захарову, но обозначить, кто голова и что за иные слова наказание может быть куда как ощутимым.
— Благодарствую, батька атаман, за науку, — Северин поклонился.
