Вчера, когда казаки уже мысленно были внутри крепости, защитники смогли удивить. Ну не было видно пушек на крепостных стенах. Когда наемники скрылись внутри замка, а рижане, которые не смогли совладать с тремя сотнями казаков, так же бежали в замок. Вот тогда из проема ворот и грохнули орудия, выкашивая дробом и своих же рижан, и, причем в меньшей степени, казаков. Ну кто мог догадаться, что рижане решаться бить по своим же? Вероятность вбежать на плечах горе-вояк в замок была большая, а соблазн это сделать застил глаза.
Атаман распознал ловушку, успел отдать приказ развернуться. Однако, конь Заруцкого получил пулю, а сам атаман сильно ударился головой о булыжную мостовую. Но и не это стало причиной того, что атаман не приходит в себя, или не только это. Арбалетный болт, что попал в ногу вызвал серьезное кровотечение, Заруцкий же, не обращая внимание на кровь, бой не покидал.
*…………*…………*
— Ротмистр вы сделали так, чтобы письмо «случайно» попало к русским? — спрашивал, вернувшийся с переговоров, Казимир Любацкий.
— Да, пан, просто подложил одному из убитых рижан. Эти казаки не брезгуют даже грязными штанами, все снимают с убитых. Так что письмо обязательно окажется в руках русских, — отвечал Клаус Миллер.
Разговор с ротмистром состоялся сразу у крепостных ворот, по возвращению Любацкого с первого раута переговоров. А после Казимир Любацкий отправился к себе в покои. Нужно было пустить еще одного голубя в Варшаву с сообщением о том, коронный представитель затеял игру с русскими, передав им письмо от шведов о предупреждении об атаке Риги. Оттуда перешлют другого голубя, уже на королевскую голубятню. И в политических раскладах нужно учитывать фактор, что русские могут разругаться со шведами. Ну а больше всего, Казимир Любацкий хотел, чтобы со Швецией был заключен мир против русских. Может быть его уловка с письмом — это первый шаг к примирению Карла шведского и Сигизмунда, тоже шведского, но уже больше — польского.
— Вы почему, пан Любацкий, сразу ко мне не идете? — в кабинет коронного представителя ворвался бургомистр города Николай фон Экк.
— Вам нужно было самому идти на переговоры с мужичьем! — отвечал пан Любацкий.
— Если бы наш король озаботился лучшей защитой своих городов, то и мужичья под стенами не оказалось! — выпалил фон Экк и чуть сморщился, понимая, что его слова могут принять за крамолу.
— Не страшитесь! Я делаю вид, что не услышал ваших слов против короля. Да и благословенная Речь Посполитая — это не Московия какая, тут можно говорить. Но нужно не только говорить, но и делать. Они запросили пять сотен тысяч талеров, всех коней, сто повозок, ну и заберут с собой пленных, — говорил Любацкий, а у бургомистра расширялись глаза.
— Если мы сядем в осаду, то сколько сможем продержаться? — спросил Николай фон Экк.
— Я смотрю, как речь заходит о деньгах, то осторожный торговец становится неистовым воином, — усмехнулся поляк.
На самом деле, Любацкому были рижские деньги безразличны. Он знал, что обороты у города куда как больше, чем запрошенная казаками сумма. Ну а то, что город станет беднее, так и от этого ни холодно, ни жарко. Вольный город выгоден королю для того, чтобы цвела торговля и чтобы таможня приносила все больше денег. И в этом случае снятие осады, пусть и за очень большие деньги, выгодно королю. А он, Казимир Любацкий, служит не Риге, но королю Сигизмунду.
— Сбавьте сумму выплаты до ста тысяч, и договоритесь, чтобы за людей мы выплатили выкуп! — попросил бургомистр.
— Три доли из ста с того, что мне удастся скинуть, — озвучил свои условия переговорщик.
— Если вы скинете четыреста тысяч талеров, то город будет вам должен двенадцать тысяч? — быстро посчитал процент Любацкого за переговоры. — Не много ли?
У бургомистра промелькнула идея самому отправится на переговоры. Вон-то точно смог выторговать немало, но нельзя. Любой итог переговоров с русскими — это заведомо обвинение со стороны недоброжелателей рат будет против [рат — орган самоуправления в Риге]. А фон Экку нужно еще придумать, как обелить себя от того пушечного залпа, который был нанесен и по своим же людям.
*………….*……………*
— Что бы я еще раз пошел говорить с кем? Да ни в жизнь! — устало бурчал Пронка Черный.
— Даст Бог сил, я дале буду говорить! — усмехнулся Заруцкий.
Атаман очнулся на третий день после ранения, слабый, бледный. Но сейчас, уже лучше выглядит и даже говорит.
— Атаман-воевода, так пять дней говорить, торговаться, опять говорить… не мое это. Думал даже собрать круг казаков, да поговорить о штурме. Вот только два корабля в Ригу пришли, и нам их показали, а после так и рассказали. Там наемники прибыли, еще более роты. А рыги… рыжанцы, стали таскать корабельные пушки на стены. Уразумел я, что этот так… пужают… — рассказывал Пронка.
— Хватит уже! По пять раз на дню слышу одно и тоже. О чем в конце сговорились? Они пошли на наши последние предложения? — спросил Заруцкий, слова ему давались с болью.
