Михалевский сразу же решил согласится и дать свое слово, которое нерушимо даже перед королем. Не то, что, вдруг, Вацлав захотел жить, нет, только он понял, что сможет освободиться от плена, не сейчас, когда-нибудь. А, после, он еще принесет пользу своей родине Речи Посполитой и прославится шляхетской доблестью. Потому и не обещал не убивать русских, но дал слово, что пока он пленник, не станет лить русскую кровь.
Помнил Скопин, что нельзя отпускать своих врагов, тем более таких удачливых и крепких духом. Но не до конца выветрился в молодом мужчине флер рыцарской чести и нерушимости боярского, шляхетского, слова.
— Я понял тебя. И мне больше чести говорить с тобой, чем с твоим гетманом. Скажи, пан, а как нам замириться с Польшей? Отчего же вы посылали свою шляхту Русь грабить? — спрашивал Михаил, пытаясь разговорить шляхтича.
— А не будет замирения, пан воевода. Пока одна из сторон не поглотит другую, не будет мира долгого, — отвечал шляхтич. — Мы две державы, что растем и пока есть рост, есть и державность. Как Римская империя — пока росла, то жила, а после встретилась с варварами и все…
— Так мы варвары! Пусть так, ибо нынешние народы — все от варваров тех. Но я об ином скажу тебе, пан — общий ворог — вот что на время замирит наши державы, в ином… ты прав, — отвечал Скопин-Шуйский. — Скажи, а как поступит Ходкевич?
— Не спрашивай, пан воевода, прошу тебя, ни о гетмане, ни о польском войске. В остальном же я даю слово свое, как ты и просил, — сказал Михалевский.
Михаил Васильевич еще с час проговорил со шляхтичем, который оказался образованным и интересным собеседником. Потом был разговор с Хворостининым и полковыми головами. Оставалось еще четыре часа до начала нового сражения, но командующий так и не уснул.
А еще до рассвета началась пушечная канонада. Те пушки, что притащили из крепости, стреляли редко, но били с того расстояния, до которого польские орудия не доставали. Да и было у поляков тех пушек не более пяти. То есть — пять и было, но одна отчего-то не стреляла.
Пусть и надо спешить, но Скопин решил подождать два дня, продолжая безнаказанно расстреливать польский лагерь.
Ходкевич же посчитал, что нужно смело умирать и повел свое воинство в решительную атаку. Все оставшиеся в строю восемь тысяч поляков рванули в бой. А вот наемники остались в укрытиях, под предлогом охраны лагеря. Была бойня, очень неприятное избиение отчаявшегося врага. Поляки умирали красиво, героически, но тут главное — умирали.
Когда от Скопина ждали приказа оставить в живых знатных поляков, как и гетмана Ходкевича, Михаил приказал, напротив, если есть возможность, то уничтожать командование вражеского войска. Как посчитал Михаил Васильевич, те, кто отдал приказ вот так за зря умирать, не должны иметь гарантию собственной жизни. Тем более, что зачастую сохранение жизни вражескому военачальнику стоит больших потерь.
Через час все было кончено. В живых осталось только чуть более четырех тысяч поляков и литвинов, попавших в плен. И гора трупов, хоронить которые стали в братских могилах, а, по сути, в наспех вырытых ямах.
Ну а наемники… попросились в войско Скопина. При этом командиры немецких отрядов утверждали, что не трусость и предательство двигало ими, а нарушение Ходкевичем договоренностей по оплате. С мертвого гетмана уже не спросишь, но то, что он не оплатил наемникам было странно, так как войсковая казна у польского войска была немалой — двадцать пять тысяч талеров.
*…………*………….*
Москва
10 мая 1607 года
День Победы прошел так, словно в будущем оказался. Летели голуби с мест сражений. Благо, наши противники не сильно озаботились «ПВО» в виде ястребов. Была победа, был патриотический подъем, чуть ли слезы на глазах не появились. Ну а после — фронтовые граммы.
Пусть и возникали тревоги на фоне безусловных побед, но я решил объявить государственный праздник. Бахнули холостыми зарядами московские пушки, иступленно выступил Минин, хотелось бы еще и бочки с пивом выкатить, коров зажарить для москвичей, но только время для таких празднеств еще не пришло. Церковь бы такую инициативу не оценила, даже если во главе русского православия будет оставаться Игнатий.
Я пригласил всю Боярскую Думу к себе в Кремль, но не для решения государственных вопросов, а для праздника, были привлечены и музыканты, так что посидели хорошо, не скучно.
При этом и жены моих бояр как тех, что были с мужьями, что пировали отдельно, но в том же здании, так и супруги занятых делом, получили приглашение на посиделки. Женский праздник был организован отдельно, с Ксенией Борисовной во главе стола. Это был такой половинчатый подход к постепенному введению нормального, в моем понимании, женского времяпровождения, как и участия женщин в делах государства. Я никогда не занижал возможности женщин в плане организаторской работы. Женщины будут находится в некотором закрепощении еще долго, настолько, что моей жизни не хватит. Однако уже сейчас, уверен, возьмись «женсовет» за организацию школы поветух, так она и скоро появится. А это спасение более пятнадцати процентов первородок и первенцев.
