Тебя не осудит самый последний подлец – поймет тебя даже на ночном песке, на известной по литературе молодой супруге ядерного физика-импотента, между двумя скульпторами из Москвы, под лейтенантом с подлодки, в одурелой от стыда ручке преподавательницы средней школы Ленинграда, – как рада она, что сделала маникюр! – не осудит последний подлец лунный подтек из ротикового уголка студентки из холодного города Новосибирска, –
конец второй песни –
припев:
двадцать четыре рабочих дня и где-то пять выходных.
А кто ж не захочет уехать в курорт – навсегда?
Что не натворишь, как не потрудишься за Вечный Курорт, чем только не рискнешь, во что только не влезешь? Да разве ж Иисус пошел бы на крест, кабы не знал, что воскреснет? Любое временное страдание – за Вечный Курорт! Все-все будем говорить правду, не убоимся кесаря, превратим воду в березку – и гвозди прибьют нас ко кресту без наркоза, и придут к нашей гробнице печальные Маши (и Вани!), и спросят: – А где ж Он?
– А Он очистился страданием от тридцатитрехлетнего стука на партсобраниях.
– Да ну?!
– Вот вам и «ну». Очистился и вознесся на Вечный Курорт. Пойдите и возвестите.
И они – Маши и Вани – пойдут и возвестят, что вознеслись мы во Вечную Ялту, Вечное Цхалтубо, Вечный Судак.
Я был уверен, что этим летом увижу город на цветущем берегу. И вдруг увидел, залитый светом, цветущий город – мою мечту. Ялта, где растет золотой виноград, где цикады звенят по ночам...
А здесь нас нет.
А – здесь – нас – нет.
А-а зде-есь на-ас не-ет.
Конец третьей песни.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Верста сидела такая злая, что я даже разговор переменить боялся. Обещал не говорить об умном?! Но кто ж его знал, что у нее в гостях – психиатр Старчевский Муля-Эммануил. Неужто, Верста, маленькая моя, запретишь ты мне наплевать душепроходцу в умное лицо?..
– Я с вами, Виктор, совершенно согласен: колоссальная безалаберщина, страшный бюрократизм... Тем не менее... Я вам говорил, Таечка (Верстаечка?), как мне мои коллеги предсказывали, что я буду в Израиле камни таскать? Ну, я уже имел кое-какие данные о здешних... штуках в психиатрии. Фрейдизм, разговорчики...
– Муля, – сказала свирепая Верста, – голова у меня не проходит. Оптальгин жрешь-жрешь и хоть бы х...
Старчевский внимательно повеселел.
– Хны.
– Если вы всерьез, – то оптальгин принимать не стоит, он изменяет состав крови: по новым данным. Я забегу к вам на днях – померяю давление. Или зайдите ко мне в клинику...
А домой вы меня не зовете, Муля?
– Вы правда так думаете, Тая (Верста – я?)!? как будто вы у нас никогда не были... В клинике – если хотите – я вас более-менее капитально исследую. Но по-моему вы тут с Виктором упорно вдаряете по бутылке, отсюда и голова дает о себе знать.
– Я не пью. Спаиваю. Пользуюсь одиночеством... как вы говорите? Таи?
– Что вы такой сердитый, Виктор? Хотите, я и вас обследую... Я пару месяцев назад был у вас в стольном граде Иерусалиме и видел... Аннушку, Славину подругу. Произвела на меня очень тяжелое впечатление. Страшно, страшно изменилась. Я ее приглашал домой, предлагал посмотреть – что с ней такое... Так, не в лоб, а интересовался, как ее самочувствие... Вы ее видите, Виктор?
– Примерно через день.
– И как она, по-вашему?
– По всякому.
– А Славу вы знали? По Москве... Я имею в виду, Славу Плотникова?
– Мало.
– Да... Я с ним время от времени переписываюсь – он занят необычайно. Там тоже идет неприятная грызня... Первых мест на всех не хватает. Но он, все же, в Лондоне, а основная масса демократов в Париже, в Штатах...
Верста – складная линеечка – распрямилась рывками и чухнула на кухню: лучше выпить кофея, чем не выпить ничего.
– ...так он мне пишет, что волнуется – от Аннушки ничего давно не было. Я бы ей позвонил, но у нее, сколько мне известно, нет телефона. Если не трудно передайте ей...
– Что передать?
– Мои слова.
– Какие именно слова?
– Виктор, дорогой мой Виктор, можно я вам скажу кое-что? У вас есть одна неприятная черта – неприятная и, я бы сказал, нежизненная, мешающая жить, непрактичная: вы всегда почему-то считаете собеседника глупее вас... Я заранее прошу прощения, но – Тайка в кухне? Она не слышит – что вы выступаете передо мной? Я прекрасно понял, о чем вы говорили – и в этом вопросе с вами солидарен...
– Я вроде бы говорил о погоде.
– Можно я закончу? Речь у нас шла о разочаровании, общем разочаровании. Но хочу вам напомнить – каждый свое собственное разочарование носит с собой. Вот я: пришел в больницу, а на меня – как на дикаря!.. Конечно – они знают все тайны подсознательного, а я – советский коновал... Что я должен был делать? У меня буквально сердце кровью обливалось: множество больных, которых можно вылечить ме-ди-ка-мен-та-ми! Не болтовней, а определенными инъекциями...
– Серой под кожу?
