Тело Имоджин изогнулось дугой, а мощное мужское оказалось за ее спиной. Она попыталась отстраниться, но это продолжалось лишь миг. В этом положении она чувствовала себя неприятно уязвимой, потому что не могла видеть его лица. Но его руки сжимали ее бедра, он не выпускал ее, вынуждая сдаться, прижимая к себе все крепче…
И тут ее тело приняло собственное решение независимо от воли. Имоджин громко вскрикнула и даже не поняла, что это прозвучал ее голос. Она впала в безумие, отвечая на каждый его толчок, и единственным слышным в комнате звуком были ее стоны наслаждения и его тяжелое дыхание. Теперь он склонился над ней, опираясь на мускулы рук, и руки эти были крепкими, будто сильных напряженных движений его тела вовсе и не было.
Но они были, были, и Имоджин жаждала их до боли, не могла ими насытиться. Внезапно спина его выпрямилась, а руки обхватили и сжали ее бедра, и его движения возобновились и были мощными, сильными и глубоко проникающими.
Только позже она почувствовала, что его пальцы сжимают ее бедра, и ей это было приятно. Уже потом Имоджин вспомнила его охрипший голос, говорящий с ней, нет, требующий от нее, чтобы она достигла вершины, и, хотя она не понимала, что он имеет в виду, Имоджин обвилась вокруг него всем телом и сжала его, а потом вся растаяла, превратилась в пламя, в рыдания, в пульсирующий жар, не похожий ни на что из того, что ей доводилось чувствовать прежде и о чем она даже не подозревала.
Рейф проснулся на следующее утро в собственной постели, угнетаемый чувством стыда. В его жизни совершилось нечто чудесное. Почему же он не попросил Имоджин выйти за него замуж немедленно? Этого он и сам не знал.
Если не считать того, что, когда он потягивался и лежал, уставившись в потолок (уже начинала осыпаться штукатурка – ему следовало бы давно навести порядок, до того как он введет в спальню молодую жену), он вдруг понял почему. Потому что был напуган до смерти. Потому что был трусом.
Имоджин отнеслась к его предложению так легкомысленно, после того как он поцеловал ее в поле. Что было бы, если бы она сказала: «Да, я выйду за тебя»?
Но ведь она бы имела в виду не его, а Гейба.
И тогда первое, что он вынужден был бы сказать, – «Я Рейф».
И она бы пришла в негодование, на что имела полное право.
Он застонал. Он был неважным приобретением. Недопеченный герцог, только-только успевший привести дела в порядок.
Слава Богу и его старому другу Фелтону, который из Лондона постоянно диктовал ему, что надо делать, – имение Холбруков за последние несколько лет поднялось из руин. Теперь он мог позволить себе обзавестись женой.
И черт возьми, он был герцогом. Да он мог позволить себе иметь хоть пятнадцать жен. Но ему никогда не удавалось обманывать себя. Все это было хорошо на словах.
Трезвый герцог, с деньгами и землями, которые он был готов разделить со своей избранницей. Но Питер принадлежал к подлинному дворянству, и, если бы он был жив, Имоджин, вероятно, охотно бы… Если не считать того, что он, Рейф, не позволял бы Питеру и взглянуть на Имоджин. Из-за нее он был способен убить собственного брата.
Он выбрался из постели, нагой, как в миг рождения, и подошел к окну. Память о предыдущей ночи гнездилась в каждом дюйме его удовлетворенного тела.
Богатый герцог – это хорошо звучит в сказке, но он знал, что Имоджин не строила на его счет иллюзий и видела его таким, каким он был: человеком, бросившим пить и неспособным начать пить снова никогда в жизни. Хозяином, пренебрегавшим делами имения много лет. Мужчиной, единственными страстями которого были лошади, желтый борщевик и умение заниматься любовью с женой.
Возможно, ему удастся убедить ее. В конце концов, по ее собственным словам, этот болван Мейтленд по-настоящему никогда не желал ее, как и Гейб, и, слава Богу, и Мейн тоже, потому что он был не из тех мужчин, которых женщине легко забыть. Значит, в памяти Имоджин не останется никого, кроме него.
Он подался к окну и принялся разглядывать кусок мощенного булыжником двора. Единственно ценное, что он мог ей предложить, была вчерашняя ночь. Но даже при одной мысли о ней у него спирало дыхание. От его дыхания запотело оконное стекло, и он отвернулся.
За завтраком Рейф старался не смотреть на Имоджин. Она вела бесконечный разговор с мисс Питен-Адамс о сцене, которую они репетировали накануне днем. Она не смотрела на него. Он это, конечно, заметил. Он бросил быстрый взгляд на Гейба, но, должно быть, Имоджин приняла близко к сердцу вчерашнюю отповедь. Никто не мог бы сказать по ее виду, что она провела с ним восхитительный вечер.
Поэтому Рейф ел яйца и тосты и все, что Бринкли счел нужным поставить перед ним, и старался урезонить себя. Нет, он не смотрел на свою подопечную, как влюбленный теленок.
Мисс Питен-Адамс планировала на день репетицию всей пьесы.
– Вчера приехала мисс Хоз, – сообщила она.
– Где она? – спросил Рейф, запоздало вступая в разговор.
