– Ко мне пришел человек епископа Гардинера и попросил обыскать ваш шкаф в поисках бумаг, – шепчет он. – И сказал, что если я скопирую хоть что-нибудь, принадлежащее вашему перу, и принесу ему, то получу великую награду. Ваше Величество, мне кажется, они собираются выдвинуть против вас обвинение.
Птица, сидящая у меня на ладони, щекотно скребет лапкой, перебирая семечки. Такого предупреждения от Уильяма я не могла ожидать. Я вижу, как мой испуг и изумление отражаются и на его обеспокоенном лице.
– Ты уверен, что это был человек епископа?
– Да. Он велел мне отнести то, что я найду, прямо к епископу. Здесь нельзя было ошибиться.
Я отворачиваюсь от него и подхожу к окну. Желтокрылая канарейка продолжает цепко держаться за мой палец. За окном стоит прекрасный солнечный день, солнце понемногу садится за высокие печные трубы красного кирпича. Вокруг порхают стрижи и летают ласточки.
Если епископ Гардинер готов пойти на такой риск, подойти к одному из моих слуг с предложением украсть мои бумаги, то он должен быть полностью уверен в том, что король примет сфабрикованное против меня обвинение. Он не должен иметь ни капли сомнения в том, что, если я пожалуюсь об этом королю, тот не оторвет ему голову в гневе. А еще он должен быть уверен в том, что найдет подтверждение моей вины. Или, что еще хуже, обвинение уже готово, а это – лишь последний шаг секретного расследования…
– Ты должен отнести бумаги епископу? Ты уверен? Не королю?
Уильям бледнеет от испуга.
– Об этом мне ничего не говорили, Ваше Величество. Но он был очень самоуверен: велел мне просмотреть все ваши бумаги и принести им все, что найду. Он велел переписать названия книг и поискать Новый Завет. Он сказал, что знает наверняка, что у вас их несколько штук.
– Здесь ничего нет.
– Я знаю. Мне известно, что вы все отослали, всю вашу замечательную библиотеку и все ваши бумаги. Я так ему и сказал, что у вас ничего нет. Но он велел все равно искать. Он знает о том, что у вас есть библиотека и что вы ни за что с нею не расстались бы. Что книги просто спрятаны где-то в вашей комнате.
– Ты поступил очень благородно, предупредив меня об этом, – говорю я. – Я распоряжусь, чтобы тебя наградили за верность, Уильям.
– Я не ищу награды, – он склоняет голову.
– Ты сходишь к этому человеку, чтобы сказать ему, что обыскал все и ничего не нашел?
– Да, Ваше Величество.
Я протягиваю ему руку, он кланяется и целует ее. Я замечаю, что у меня дрожат пальцы, а когда перевожу взгляд на вторую руку, то вижу, что канарейка, сидящая на другой руке, тоже дрожит.
– А ведь ты даже не разделяешь моих убеждений, Уильям. И ты все равно защищаешь меня, несмотря на то, что мы не во всем соглашаемся… Ты очень добр.
– Может, мы и не соглашаемся во всем, Ваше Величество, но мне думается, что у вас должен быть выбор в том, что думать, читать и исследовать, – говорит он. – Несмотря на то, что вы женщина и слушаете женщин-проповедниц.
– Да благословит тебя Господь, Уильям, каким бы языком Он с тобой ни разговаривал, через священника или твое чистое сердце.
Он кланяется и тихо говорит:
– Насчет той женщины-проповедницы…
Я оборачиваюсь уже возле дверей.
– Госпожи Эскью?
– Ее перевели из Ньюгейта.
Какое облегчение!
– Слава Богу! – восклицаю я. – Ее отпустили?
– Нет! Нет, помоги ей Господь. Ее вернули в Тауэр.
В комнате повисает тяжелая тишина, и по моему лицу Уильям догадывается, что я поняла смысл сказанного им. Ее не отправили домой, к мужу. Вместо этого они перевели ее из тюрьмы, где держат простых преступников, туда, где содержат обвиненных в ереси и предательстве. Где рядом стоит холм, на котором вешают тех, кто признан виновным, мясные ряды Смитфилд, где сжигают еретиков.
Я поворачиваюсь к окну, подхожу к нему и распахиваю настежь.
– Ваше Величество! – Уильям жестом показывает на распахнутые клетки и попугая, сидевшего на жердочке. – Осторожнее…
Я протягиваю руку с канарейкой в окно, чтобы та увидела небо.
– Пусть летят, Уильям. Пусть они все улетают. Так будет лучше. Я не знаю, сколько еще времени я смогу заботиться о них.
Я одеваюсь в полной тишине; дамы передают мне детали туалета без единого слова в давно и хорошо отрепетированном порядке. Я не знаю, как добраться до Анны Эскью, запертой в каменных стенах Тауэра. Это тюрьма для врагов, которых не ждет освобождение в течение долгих лет, для самых страшных предателей и злодеев, которым король не желает предоставлять ни малейшего шанса на бегство. Заключенный попадал туда через водяные ворота, плавучий затвор, втайне от людей города, которые могут восстать, чтобы защитить его, и это становилось началом его другого водного путешествия – по реке Лета, по направлению к забвению.
Но больше всего меня пугает то, что я не знаю, почему Анну перевели из Ньюгейта в Тауэр. Ее обвинили в ереси, допросили в Тайном совете – почему тогда не оставили в Ньюгейте до суда или до получения помилования? Зачем ее перевели в Тауэр? В чем смысл? И кто отдал этот приказ?
