– Да нет, не так! – нетерпеливо восклицает король. – Я не хочу, чтобы ты молила о прощении. Вставай на руки и колени, как собака.
Я не верю своим ушам, но, когда я поднимаю на него взгляд, я вижу, что он покраснел от напряжения. Он говорил совершенно серьезно, и, пока я замерла в нерешительности, я вижу, как его глаза становятся злыми.
– Я тебе уже сказал однажды, – тихо говорит Генрих. – За дверями стоят стражники, и, стоит мне сказать лишь слово, тебя посадят на баркас и отвезут в Тауэр.
– Я знаю, – быстро говорю я. – Просто я не понимаю, что именно вы хотите, чтобы я сделала, милорд. Я сделаю для вас все, что вы пожелаете, и вы это знаете. Я пообещала любить…
– Я уже сказал тебе, что делать, – перебивает он меня. – Вставай на руки и на колени, как собака.
У меня от стыда пылает лицо. Я опускаюсь на руки и прячу голову, только чтобы не видеть торжествующее выражение на его лице.
– Подними юбки.
Это уже слишком.
– Я не могу…
Но король только улыбается.
– Выше ягодиц, – говорит он. – Подними свои юбки, чтобы у тебя оголилась задница, как у шлюхи со Смитфилда[22].
– Ваше Величество…
Генрих поднимает руку, словно чтобы предупредить мои возражения. Я смотрю на него и размышляю, не осмелиться ли мне воспротивиться ему.
– Мой баркас… – шепчет он, – ждет тебя.
Я медленно подбираю свои юбки, собирая их на уровне талии, оставляя меня обнаженной от талии и ниже, и встаю на четвереньки на постели короля.
Он начинает копошиться возле себя, и я с отвращением думаю, что он сам себя удовлетворяет, возбудившись от зрелища нагого тела, и пытаюсь представить, что еще может меня ожидать. Но король достает плетку, короткую плетку наездника, и подносит ее к моему пылающему лицу.
– Видишь? – тихо спрашивает он. – Она не толще моего мизинца. Законы этой земли, мои законы, говорят, что муж может бить свою жену палкой не толще своего мизинца. Видишь, вот это – маленькая плеточка, которую я могу по закону на тебе использовать. Мы договорились?
– Но Ваше Величество не станет…
– Таков закон, Екатерина. Равно как и закон о ереси и об измене. Ты понимаешь, что я тот, кто издает эти законы, и тот, кто следит за их исполнением? Что ничто в Англии не происходит без моей на то воли?
Мои ноги и ягодицы замерзли. Я наклоняю голову к вонючим простыням и произношу высохшим горлом:
– Понимаю.
Генрих сует мне плеть в лицо.
– Посмотри! – требует он.
Я поднимаю голову и смотрю.
– Целуй ее!
– Что? – Я не смогла удержать лицо от гримасы.
– Целуй плеть. Как знак того, что ты принимаешь свое наказание. Как хороший ребенок. Целуй.
Я мгновение просто смотрю на него, снова прикидывая, могу ли отказаться ему подчиняться, но он совершенно спокойно возвращает мой взгляд. Только ярко-бордовые щеки и частое дыхание говорят о том, что король возбужден. Он подносит плеть ближе к моим губам.
– Давай.
Я поджимаю губы. Генрих подносит ее ко мне почти вплотную. Я целую ее. Он поворачивает ее ручкой ко мне, и я целую ее тоже. Он подносит свою руку, сжимающую плеть, к моим губам, и я целую его толстые пальцы. И, не меняя выражения лица, он заносит руку с плетью и со всею силой опускает ее на мои ягодицы.
Я кричу и стараюсь увернуться, но он крепко держит меня за руку и дергает обратно, и снова наносит удар. Трижды я слышу свист плети, и трижды она опускается на мое тело. Я чувствую сильную боль. В то время как на моих глазах кипят слезы, он снова подносит плеть к моему лицу и шепчет:
– Целуй ее, Екатерина, и говори, что ты научилась послушанию, подобающему жене.
Я прокусила губу до крови, и на вкус она похожа на яд. Я чувствую, как слезы текут по моим щекам, и мне не удается подавить всхлип. Он трясет плетью у меня перед лицом, и я целую ее, как он и требует.
– Говори! – напоминает он.
– Я научилась послушанию, подобающему жене, – повторяю я.
– Скажи: спасибо, милорд муж мой.
– Спасибо, милорд муж мой.
Король затих. Я с трудом делаю вдох, чувствуя, что в груди еще теснятся всхлипы. Решив, что мое наказание окончено, я опускаю свое платье. Ягодицы саднит, и я боюсь, что они кровоточат и что я испачкаю кровью свое белое белье.
– И еще кое-что, – вкрадчиво говорит он, все еще держа меня на коленях. Я жду.
Он откидывает с себя одеяло, и я вижу, что на его толстом обнаженном теле надет жесткий гульфик, как на парадном портрете, и выглядит это как чудовищная эрекция. Вид этого белого, расшитого серебряной нитью и жемчугами украшения на рыхлом нездоровом животе вызывает очень странные ощущения.
– Целуй и это тоже, – велит он.
Теперь я понимаю, что моя воля сломлена. Я вытираю слезы тыльной стороной руки и чувствую, что размазываю по лицу содержимое носа. Но я готова это сделать, чтобы сохранить себе жизнь.
Он поглаживает свою накладку так, словно доставляет себе удовольствие, и хихикает.
– Тебе придется это сделать, – просто говорит он.
