– Дорогая, мы, кажется, выяснили сегодня, что между мужем и женой, между мной и тобой не должно стоять ничего, даже самой малой малости. Если это желание важно для тебя, то и для меня оно тоже важно. Тут не о чем говорить. Тебе не надо меня упрашивать, мы с тобой едины.
– Речь об одной моей подруге…
– У тебя нет большего друга, чем я.
Я понимаю, к чему он клонит.
– Мы едины, – повторяю я.
– Это священное единство, – говорит он.
Я склоняю голову.
– Скрепленное любящим молчанием.
– Она мертва, – жестко говорит Нэн, когда мне причесывают волосы перед ужином.
Движение жесткой расчески по моим волосам и рывки кажутся мне частью этого известия. Я не делаю замечания Сюзанне, служанке, которая причесывает меня с той же нежностью, которая отводится кобыле, перед тем как ее отводят к жеребцу. Моя голова рывками дергается то в одну сторону, то в другую. Я вижу свое отражение в зеркале: белая кожа, боль в глазах, губы в синяках.
– Кто? – спрашиваю я. Но мне уже известен ответ.
– Анна Эскью. Я только что получила известия из Лондона. Екатерина Брэндон сейчас живет в своем доме, и она отправила мне записку. Ее убили этим утром.
Я начинаю задыхаться.
– Боже, прости их! Боже, прости меня! Боже, отправь ее душу в рай!
– Аминь.
Я жестом отправляю Сюзанну, но Нэн говорит:
– Ты должна закончить с прической. Твои волосы должны быть уложены под арселе. И ты должна прийти на ужин, что бы ни случилось.
– Как можно? – спрашиваю я.
– Ты должна, ради нее, потому что она умерла, так и не произнеся твое имя. Ради тебя она приняла пытки и смерть, чтобы ты могла выходить на ужины – и, когда у тебя снова появится такая возможность, защищать реформу Церкви. Она знала, что должна была защитить твою свободу, чтобы ты могла говорить с королем, даже когда все остальные защитники реформы уже мертвы. Даже если ты потеряешь нас всех, одного за другим, и останешься последней, ты должна спасти реформу. Иначе она умерла напрасно.
Я вижу ужас на лице Сюзанны, отраженном в зеркале.
– Всё в порядке, – говорю ей я. – Сделай вид, что ты ничего не слышала.
– Но ты должна исполнять отведенное тебе, – говорит Нэн. – Анна умерла, так и не признав, что была знакома с кем-либо из нас, чтобы мы сохранили возможность свободно мыслить, говорить и писать. Чтобы ты продолжила нести факел.
– Она страдала, – и это уже был не вопрос. Анна была в пыточной Тауэра, наедине с тремя мужчинами. Ни одной женщине не приходилось еще проходить через подобное.
– Да благословит ее Господь. Ее так сильно изломали, что она не могла сама идти на костер. Джон Ласселс, Николас Белениан и Джон Адамс были сожжены вместе с нею, только мужчины дошли до своих шестов сами. Пытали только ее. Охранникам пришлось нести Анну, привязанную к стулу. Говорят, ее ноги выглядели так, словно были развернуты назад, и локти с плечами выдернуты из суставов. Ее спина тоже была изломана, и шея не могла держаться.
Я роняю голову на руки и закрываю глаза.
– Господи, помилуй!
– Аминь, – говорит Нэн. – Королевский посланник принес ей предложение о помиловании, уже когда ее стул привязывали к костру.
– Нэн! Так она могла отречься!
– Они хотели только услышать твое имя. Если б она его назвала, ее бы тут же сняли.
– Господь всемилостивый, прости меня!
– Она слушала проповедника, читавшего проповедь перед тем, как они принесли факелы и подожгли костры, и говорила «аминь», только когда с ним соглашалась.
– Нэн, я должна была что-нибудь сделать!
– Ты не смогла бы сделать большего, чем уже сделала. Правда, большего не мог бы сделать никто из нас. Если б она хотела избежать смерти, то сказала бы им то, что они хотели услышать. Они достаточно ясно дали ей понять, что им нужно.
– Просто мое имя?
– Все это было задумано только ради того, чтобы они могли представить тебя королю еретичкой и убить.
– Ее сожгли?
Какая же это, должно быть, страшная смерть… Привязанная к шесту, вокруг ног собраны вязанки хвороста, густой дым и пламя, растворяющиеся в дымном воздухе лица погруженных в молитву родных и близких, треск, с которым занимаются твои волосы, затем платье – а затем всепоглощающая боль. Я не выдерживаю и начинаю плакать, вытирая глаза. Я не могу себе даже представить, что чувствует кожа, когда на ней вспыхивает одежда.
– Екатерина Брэндон послала ей мешочек с порохом, который Анна спрятала в одежде. Когда пламя разгорелось, он взорвался, и ей оторвало голову. Ей не пришлось долго мучиться.
– Это все, что мы для нее сделали? На что мы оказались способны?
– Да.
– Но ее руки и ноги были привязаны к стулу. Выходит, ей пришлось повязать мешочек на шею?
– Да. То есть совсем избежать страданий ей, конечно, не удалось. Я лишь хочу сказать, что ей не пришлось… жариться заживо.
