Дональд пошел следом за ними в комнату связи, оставив лысеющего мужчину за своим старым столом раскладывать пасьянс на компьютере. Он испытывал смесь симпатии и зависти к этому человеку – и к тем, кто не помнил. Когда они свернули за угол, Дональду вспомнились вспышки осознания реальности во время его первой смены. И как он разговаривал с врачом, знавшим правду. И как его поражало, что кто-то может жить с таким знанием. А теперь он видел, что такое возможно не потому, что боль становится терпимой или смятение ослабевает. Ты просто привыкаешь к ней как к части себя.
В комнате связи было тихо. Когда они вошли, к ним повернулись головы. Один из операторов в оранжевом комбинезоне быстро убрал ноги со стола. Другой откусил от протеинового батончика и отвернулся к своей аппаратуре.
– Свяжите меня с Восемнадцатым, – велел Турман.
Операторы посмотрели на другого человека в белом – скорее всего, местного начальника. Тот махнул рукой, давая согласие. Пошел сигнал вызова. Турман ждал соединения, прижав наушник к уху. Заметив выражение лица Дональда, он попросил оператора подключить вторые наушники. Дональд подошел ближе и взял их, пока разъем вставляли в гнездо. Он услышал знакомый звук сигнала вызова, и внутри у него что-то сжалось из-за нарастающих сомнений. Наконец на вызов ответили. Стажер, «тень».
Турман попросил его позвать Уика, руководителя укрытия.
– Он уже идет, – сообщил стажер.
Когда Уик присоединился к разговору, Турман рассказал ему о том, что выяснил Дональд, но на его слова отреагировал стажер. Он был знаком с тем, кого они искали. Сказал, что хорошо знает этого человека. В его голосе что-то чувствовалось – шок или нерешительность, и Турман махнул оператору, чтобы тот включил датчики, встроенные в наушники стажера. На мониторах появились сигналы датчиков, как во время ритуала инициации. Турман стал задавать вопросы, и Дональд увидел мастера за работой.
– Расскажи, что ты знаешь, – приказал он.
Турман наклонился над оператором, всматриваясь в экран, на котором отслеживались влажность кожного покрова, пульс и дыхание. Дональд в этом не разбирался, но догадывался, глядя на колеблющиеся линии, что стажер сильно волнуется. И испугался за него. Возможно, из-за этого кто-то умрет.
Но Турман выбрал мягкий подход. Он уговорил парня рассказать о своем детстве, вынудил его признать, что в нем давно копилась ярость и чувство, что он здесь чужой. Стажер говорил о своем воспитании – одновременно и идеальном, и приводящем в отчаяние, и Турман вел себя как понимающий, но жесткий сержант, работающий с беспокойным новобранцем: разрушал его, а затем собирал заново.
– Тебе говорили правду, – поведал он парню, имея в виду Наследие. – И теперь ты видишь, почему правдой следует делиться осторожно или не делиться совсем.
– Понимаю.
Стажер шмыгнул носом. Он что, плакал? Но зазубренные линии на экране стали менее резкими и более пологими.
Турман заговорил о пожертвовании, о великом благе для всех. И что жизнь отдельного человека не имеет значения, если оценивать ее через длительное время. Он взял ярость этого стажера и стал ее перенаправлять, пока мучения человека, запертого месяцами с книгами Наследия, не очистились до их сути. И все время, пока Турман говорил, руководитель не издал ни звука, словно и не дышал.
– А теперь скажи, что следует исправить, – предложил Турман, складывая проблему к ногам стажера.
Дональд понял, что так будет лучше, чем просто вручить ему решение.
Стажер заговорил о зарождающейся культуре, в которой чрезмерно ценится индивидуальность. О детях, желающих уйти из семей. О поколениях, живущих порознь. И о независимости, выраженной до такой степени, что никто уже не полагается на других и каждый становится несущественным.
Послышались рыдания. Дональд увидел, как напряглось лицо Турмана, и вновь стал гадать, не избавят ли сейчас парня от страданий самым радикальным способом. Но Турман отжал клавишу передачи и просто сказал собравшимся вокруг:
– Он готов.
И то, что началось как расследование, как проверка теории Дональда, завершилось ритуалом инициации этого парня. Тень «стал» мужчиной. Линии на экране превратились в стальные прутья решительности, а его гнев получил новый фокус, новую цель. Его детство было увидено иначе. Опасным.
Турман отдал юноше первый приказ. Уик поздравил парня и сказал, что ему разрешат выйти, предоставят свободу. А потом, когда Турман и Дональд возвращались в лифте к Анне, Турман заявил, что с годами из этого Родни выйдет отличный руководитель укрытия. Даже лучше нынешнего.
