Укус полностью

(она никогда не узнает)

В конце концов, что плохого, спросил я себя. Когда вы видите радугу, лесной ручей, поляну ярких цветов — разве вы стыдите себя за их красоту и за то, что вы осмелились ими любоваться? Разве вы закрываете глаза и твердите себе, что делаете что-то не так? Черт возьми, нет! Вы смотрите. Вы наслаждаетесь. А ежели нет — вы теряете что-то. Вы, как минимум, обманываете себя.

Пользуясь таким оправданием, можно было бы и спустить себе с рук подглядывание за чужой жизнью в окна дома. Всегда есть разделяющая одно и другое грань, и любование грудью Кэт явно лежало по другую сторону от радуги и цветочных полян.

Но я НЕ МОГ не смотреть.

Я вновь повернул голову. Мои глаза снова принялись исследовать разрыв между пуговицами ее рубашки.

Метнулись к дороге на несколько секунд.

Снова — назад.

Ты сошел с ума.

Да, наверное, так и есть: я начинаю бредить. Теперь мне кажется, что одна из пуговиц расстегнулась. Что теперь видна добрая половина ее груди.

Но, позвольте: одна из пуговиц взаправду расстегнулась, пока я не смотрел.

Во рту пересохло, в джинсах стало тесно. Учитывая их не самый удобный фасон и то, что я вел машину, не представлялось возможным расстегнуть их или хоть как-то ослабить, поэтому очень скоро мои душевные мучения дополнились мучениями физическими, весьма определенного характера. Сосредоточившись на дороге, я бы не решил проблему — смотреть вперед, конечно, приходилось, но мои зрачки словно магнитом оттягивало обратно, и я так или иначе выкраивал момент.

Сейчас мне было видно так много.

О Боже, а вдруг этот Панк Панкович сейчас разделяет со мной это чудное видение? Вдруг его храп — никакая не гарантия? Взгляда в зеркало заднего вида мне было недостаточно — я резво обернулся и посмотрел через плечо.

Он развалился криво на сиденье позади Кэт, свесив подбородок на грудь, седая шевелюра укрыла лицо. Кожанка свободно распахнулась, демонстрируя широкую загорелую грудь в кучеряшках.

Ох, уж к его-то груди у меня никакого интереса не было.

Он не видел Кэт — вот и все, что сейчас имело для меня значение.

Метнув взгляд вперед, я убедился, что мы не рискуем съехать с дороги и не собираемся врезаться в легковушку или грузовик.

Никаких других машин, о которых стоило бы беспокоиться.

Снова — к Кэт.

Нет, этого не может быть.

Еще одна пуговица расстегнулась.

Наверное, она ворочилась во сне, и рубашка сбивалась на бок. Теперь была обнажена почти вся ее левая грудь. Ее темно-золотистый сосок у самого края распаха. Солнечный свет мягко омывал его.

Хоть в автомобиле и было тепло, на ее коже выступили мурашки.

Они мне понравились.

Понравились ее веснушки. На груди они тоже были. Не так уж и много — не больше полудюжины. Маленькие рыжие пятнышки.

В каком-то роде мне даже понравились ее раны.

Их было непозволительно много. Двадцать? Пятьдесят? Они шли вверх и вниз по обеим сторонам груди — уже не сами шрамы, а лишь напоминания. Нужен был очень хороший свет, чтобы различить их все.

Некоторые — поновее остальных, розоватого оттенка, самые старые — побелевшие. Тонкие, разной длины — белые нити-порезы, изогнутые рваные от резцов, но больше всего — точечные, оставленные вампирскими клыками.

Стальными иглами Эллиота.

Этот мудак присасывался к ее груди, как какой-то чокнутый младенец-переросток. Пил из нее кровь.

Как же я ненавидел его.

Ненавидел за всю причиненную Кэт боль. За то, что он так долго пользовался ею. Имел ее.

Как же славно, что мы убили ублюдка.

Но в шрамах, оставленных им, я сейчас не видел ничего уродливого. Наверное, все потому, что они стали ее частью. Как веснушки. Как оттенок глаз.

Они уподобились тайным посланиям, написанных волшебными чернилами — такими, что надпись можно увидеть только тогда, когда правильно падает свет. Я хотел поцеловать их. Каждый изгиб. Каждый рубец.

Ерзая и задыхаясь пуще, чем раньше, я судорожно повернул голову к дороге и попытался успокоиться. В зеркале заднего вида появился торопливо приближающийся грузовик. Я съехал на другую полосу, чтобы освободить ему путь. Фура пронеслась мимо с ревом, в ореоле дыма из выхлопной трубы. Едва она миновала, я перевел взгляд на Кэт.

Мой рот открылся, но я не выдавил ни звука.

Ни стона, ни удивленного возгласа.

Я даже выдохнуть толком не смог.

Пульс отдавался в уши барабанным боем.

Что, черт побери, происходит?

Рубашка Кэт съехала в сторону, открыв и правую грудь.

Подставив ее яркому солнечному свету.

Снег Снегович все еще храпел. Я взглянул на него. Он не сменил позы.

Дорога под нами была ровная. Никаких ухабов, никаких выбоин.

Она просто ворочается во сне.

(или какой-то мышечный спазм?)

Я повернул голову — и на этот раз подловил нужный момент: Кэт содрогнулась. Волна пробежала вверх по ее телу.

Веки Кэт были смежены, но глаза под ними отчаянно метались туда-сюда.

Ей снится Эллиот, пришло мне в голову из ниоткуда.