И Анна почему-то развеселилась от этих почти киношных слов и совершенно послушно, как опытная преступница, сложила руки за головой и повернулась лицом к стене… И боковым зрением увидела, как охранник снял с пояса связку ключей и самым большим, похожим на сувенирный, легко одним оборотом отпер массивную дверь… «Э-э-э, братцы, – подумала Анна, – да у вас тут все на соплях висит. – Ваше счастье, что ни у кого не возникает желания удрать отсюда, поскольку сидят здесь недолго… А так при вашей вечной готовности выпить вас развести как лохов ничего не стоит…» Подумала, и тут же осеклась, испугавшись собственных мыслей. А ведь и правда, если захотеть, то убежать отсюда не так уж сложно! Ну-ка, посмотрим, что там у вас за этой дверью?.. Ага, еще один коридор с дверями по бокам, похоже, какие-то подсобки, и коридор этот также упирается в железную массивную дверь… Ой, да эта дверь вообще закрывается на задвижку, вон как легко ее охранник отодвинул, и никаких ключей не применял… Правда, у двери Анну, гордо шедшую с руками за спиной, ждали несколько милиционеров, по всей вероятности, так называемый караул, сопровождающий задержанных в суд, в СИЗО и на какие-нибудь следственные действия… Ребята все молодые, очень приятные, видимо, парни, пришедшие из армии, крепкие здоровьем, но еще не определившиеся в своем жизненном пути и потому решившие пока временно послужить в Рыбацкой полиции. Вряд ли они пробудут здесь долго, судя по их довольно приятным лицам, надоест возить туда-сюда преступников, да и женятся, жены заставят зарабатывать, а не в карауле штаны протирать… Эх, бесперспективная это доля – провинциальная полиция! Тут или деградируешь окончательно, если пошел по недостатку ума, или, если умный и честный, семью потеряешь из-за маленькой зарплаты и больших нагрузок. Или начнешь откровенно брать мзду, и тогда через несколько лет из крепенького парнишки с открытым добродушным лицом превратишься либо в вечно как будто подвешенного и готового на исполнение любых приказов Горемыкина, либо в наглого сытого Коробкова, внешне вежливого и респектабельного, а в душе – гнилого и мелочного…
Итак, охрана по бокам, спереди и сзади, и дверь, которая запирается на задвижку. А за дверью – крыльцо, несколько ступенек вниз, и ждет машина, крытый фургончик для перевозки преступников… Анну, видимо, не одну погрузили в этот фургончик, потому что она слышал голоса явно не полицейские, вялые и полупьяные, а бодренькие рябята-патрульные их подгоняли: «Давай, давай поживее!»
Фургончик внутри был разделен на комнаты-клетушки, в каждой, везли, видимо, по одному -два человека. Анна была одна. Еще тот, самый первый охранник из самой хорошей смены, сообщил ей, что она в ИВС – единственная женщина, и больше, кажется, так и не привезли… В клетушке была привинченная к полу тубареточка, а на наружной стенке фургончика – глазок. Анна припала к нему, разглядывая через этот единственный источник связи с внешним и становящимся уже далеким миром улицу, увидела знакомую аптеку около здания милиции, небольшой сквер по дороге из милиции к зданию суда, даже краешек здания, где они арендовали комнатку для корреспондентского пункта…
Потом машина затормозила у каких-то дверей. «Обратный вход в здание суда! – смекнула Анна. – Скорей бы все это кончилось, уж на один конец! А там – посмотрим еще, кто кого…» У нее из головы не выходили две массивные железные двери, одна из которой запиралась самым большим ключом из связки, висевшей на поясе у подвыпившего охранника, а вторая – на простую щеколду -задвижку.
Но кончилось все очень даже нескоро! Анну провели в подвальное помещение суда, разделенное на клетки, и посадили в одну клетку с какой-то совершенно пьяной и размалеванной девицей усадили. Девица болтала без умолку, все рассказывала, что ее хотят лишить материнских прав, что она с каким-то Сашей безумно любят другу друга, а детей забрала мать и написала заявление в полицию, будто она скрывается и не выполняет родительские обязанности, а она совсем даже не скрывается, а просто живет с этим Сашей, с которым они безумно любят друг друга… И вот ее при какой-то облаве у подруги (в притоне, конечно же, решила Анна) поймали и привезли сюда, а теперь хотят отправить в СИЗО и припаять статью об уклонении от воспитания и даже избиения детей, а она совсем их никогда и не била, мать все врет, ну и так далее, тому подобное… Анне эта болтовня надоела, тем более что перегородки в клетушках были фанерные, и слева, и справа сидели такие же как эта девица полупьяные и наверняка что-то действительно совершившие девки и парни, стоял матюжный галдеж, все было слышно. А спереди галдели конвойные, в общем, здесь было в сто раз хуже, чем в ИВС, и Анна уже даже заскучала по своей теплой одинокой камере…
